Общественные настроения накануне реформ 1860-х годов




НазваниеОбщественные настроения накануне реформ 1860-х годов
страница9/15
Дата публикации29.08.2016
Размер2.61 Mb.
ТипРеферат
5-bal.ru > Право > Реферат
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   15

, J LI UIUIJUI.

Политические мечтания придворной клики не имеют курса в России, кроме тесного петербургского кружка и не­многочисленных его приверженцев в Москве и кое-где в про­винции. Восхищаться ими и строить на них свои надежды и планы могут только остзейские бароны и польские паны, жи­вущие старо-европейскими, а не русскими преданиями.

В статьях «Русского Мира» не раз провозглашается, что воспитательный период нашей истории кончился. К несча­стью, это не так. Стоит вникнуть в программу и высказанные ею мотивы, чтобы в этом убедиться. Соображения, на кото­рых программа построена, взяты не из живой русской дейст­вительности и не из ее прошедшего, а из иностранных, преи­мущественно английских книг. Автор программы горько упре­кает нашу, так называемую, левую сторону мнения в том, что она продолжает пережевывать заграничные взгляды. Но про­грамма грешит тем же и столько же, если не больше. Положи­тельно или отрицательно, мы продолжаем и по сей день про­бавляться европейскими образцами и системами, точно так же, как и встарь.

Программа «Русского Мира» есть такое же книжное из­мышление с помощью иностранных представлений, как на­ши теории на манер Фурье и европейских союзов рабочих, и не имеет с положением дел в России ничего общего. Случай­ное сходство отрывочных фактов, которое можно отыскать, обращаясь куда угодно - в Азию и Соединенные Американ­ские Штаты, к диким племенам и просвещенным народам, -одинаково сбивает с толку автора статей «Русского Мира» с нашими несчастными юношами, спасающимися от латыни в бакунинских объятиях.

Отрицательная сторона статей «Чем нам быть?» во многом очень справедлива, хотя она могла бы быть полнее и коснуться многого, что обойдено автором благоразумным молчанием, отчасти страха ради Иудейского, а еще больше в виду специальной цели газеты. Мы действительно обезличе­ны, мы в самом деле в разброде, особенно наши мнения. Те­перь не назовешь двух людей, которые были бы согласны ме­жду собою, хотя бы в существенных пунктах. Вся Россия, как справедливо выражается автор, представляет какой-то сту­день, - нечто в роде моллюска или даже протоплазмы. Нич­то у нас не сложилось, не кристаллизовалось; есть только на­меки на элементы и органы общественной жизни, но ничего

122

выработанного, определившегося нет. По таким намекам можно догадываться скорее о том, чего у нас не будет, чем о том, во что сложится и определится наше общественное и политическое тело, очевидно новой формации, не подходя­щее ни под один из известных типов.

Все это так. Отсюда следовало бы кажется вывести, что надо, не мудрствуя лукаво, приглядываться к жизни этого по­литического и общественного эмбриона, чутко и зорко сле­дить за его собственными наклонностями и расположения­ми и осторожно им удовлетворять, не предрешая ничего. Так диктует здравый смысл и в воспитании детей, о которых мы тоже не знаем, что из них выйдет впоследствии. Всякие дес­потические, крутые меры, заранее составленные программы воспитания народов и людей, именно по этой причине, уже изгнаны из политики и педагогики. До сих пор нас гнули и крутили то на византийский, то на польский, то на голланд­ский, шведский, остзейский, немецкий, французский и анг­лийский лады. С провозглашенным окончанием воспита­тельного периода все это должно бы кончиться.

В первые десять лет нынешнего царствования похоже было на то, что, измученные и изломанные на разные загра­ничные лады, мы, наконец, начнем жить сами по себе, на свой собственный лад. Но эта надежда не исполнилась. Автор программы подогревает старый соус и приглашает, по книж­ным соображениям, сочинить привилегированный класс в уездах, на манер английского, и предоставить исключительно ему всю нашу будущую судьбу и развитие, с устранением всесо-словности и коронной администрации. Исторически данное ядро такого класса он находит в нашем дворянстве. Вот тема, вот исходная мысль. Без воссоздания наследственного и при­вилегированного дворянства в новом составе, с политически­ми правами, нет нам, по мнению автора, никакого спасения, а от воссоздания его он ожидает для нас всякого благополу­чия. Вся ошибка наших реформ, в шестидесятых годах, за­ключается, как он уверяет, в том, что дворянство было ими распугано, разогнано и уничтожено как сословие.

Но когда же, спрашивается, в продолжение всей рус­ской истории, наше дворянство обнаруживало хотя бы тень связной, совокупной общественной жизни? В Новгороде и Пскове, в прибалтийском и западном крае, в малороссийском казачестве и Польше мы видели и отчасти видим и теперь вы-

123

1-1 U 41 LI 1 I ] I 1...

сшие классы, действующие сообща, связно, преследующие из­вестные политические и общественные цели. Но собственно в России, в бывшем московском государстве, в теперешних внутренних губерниях, никогда не было ничего похожего.

Существование у нас аристократических элементов ав­тор отрицает, но зародыши дворянского сословия ему кажутся несомненными. Но где эти зародыши? Автор жалуется, что ви­дит дворян, но не видит дворянства. Таков, однако, сверху до ни­зу, весь русский быт. У нас были бояре и не было никогда бояр­ства; были, есть и будут духовные, купцы, мещане, ремеслен­ники, крестьяне, но никогда не было, и по-видимому не будет, духовенства, купечества, мещанства, крестьянства в смысле действительных сословий. Все наши разряды, не исключая дворянства, означали род занятий, общую повинность, тягло или службу, но никогда не имели они значения общественного организма, общественной формации, с задатками политиче­ской или общественной связной жизни. Это было совершен­но невозможно по самому способу образования русского госу­дарства и по свойству нашей верховной власти.

Автора сбивают с толку сословные формы, заимство­ванные из Европы, в которые нас одели в XVIII веке, вместе с камзолом, треугольной шляпой и шпагой. Одно время нам действительно казалось, что новая одежда пристала нам как раз к лицу; но это было недоразумение, которое произошло только от того, что мы переряживались как малолетние де­ти, не понимая хорошенько, что делаем, и которое разъясни­лось очень скоро. Оказалось, что мы соединяли с новым кос­тюмом совсем не то понятие, какое он собою выражал, и вно­сили в него свое, доморощенное. Как только мы стали сколь­ко-нибудь понимать себя, тотчас же сделалось ясным глубо­кое противоречие между навязанным или навеянным и есте­ственным, тем, что мы есть на самом деле. Нет ни одного мыслящего, просвещенного русского человека, который, бу­дучи знаком с политическими и общественными вопросами, чувствовал бы себя легко и свободно в своем сословном, так называемом общественном разряде. Никому эти разряды не по сердцу, никто в них не укладывается, всех они тяготят и теснят. От богатого дворянина до крестьянина, все вкусив­шие от плода образованности, относятся отрицательно, иро­нически, чуть не враждебно к сословной среде, в которой ро­дились и из которой спешат выбраться.

124

Нет, мы по природе не тот народ, который умеет жить посословно или поразрядно. Стоит взглянуть на нашу лите­ратуру всех времен: про какой общественный разряд, про ка­кое сословное общество она отзывалась иначе, как со злой иронией? Это потому, что ни одно из наших сословий или званий, созданных законом или родом занятий, никуда не го­дится, в смысле общественной единицы, организованного общества, хотя в каждом из них можно встретить весьма до­стойных, вполне развитых, образованных, порядочных и че­стных людей.

Наше дворянство не составляет исключения из этого общего правила. И до Петра Великого, когда оно было замк­нутым, служилым разрядом, разделенным на множество на­следственных «чинов», и после Петра, когда оно было преоб­разовано по европейскому образцу в высшее сословие. Нас­ледственное же, но пополнявшееся выслугой и пожаловани­ем, наше дворянство выставляло много почетных, достой­ных и талантливых людей на всех поприщах. Наполняя и по­сле отмены обязательной службы, по привычке и преданию, высшие и средние государственные, гражданские и военные должности, большинство дворянства, волей-неволей приня­ло европейские обычаи и нравы, и стало причастно европей­ской образованности. В качестве служилого класса и будучи сравнительно наиболее просвещенной средой, оно было главным представителем и деятелем преобразований. Но ни­когда, ни разу, от начала до наших дней, дворянство не игра­ло этой видной и почетной роли как сословие, как общест­венная единица, даже не как собрание губернских или уезд­ных общественных групп, а всегда, постоянно как среда, из которой выходило образованное- деятельное меньшинство, честно и преданно служившее своему отечеству и делу обра­зования; но служило оно не в духе той среды, из которой вы­шло, а напротив, наперекор, вопреки ей. Это меньшинство, в деятельности своей, никогда не выражало дух, желания, стремления дворянского сословия, а напротив, дух, требова­ния и стремления государства, которого они были слугами, которое их возвышало, обогащало и поддерживало.

Со времен Петра III и Екатерины II до недавних преоб­разований дворянство, можно сказать, держало в своих руках Россию. Половина империи была ему закрепощена, местная полиция и местный суд принадлежали ему; коронная админи-

125

TALI В ВИЛ'ЛЛ.

U I 1Ш I I ЛиМЫНМЛА 111 LU1JI HJULJJU 1 VI N.

страция, сверху до низу, состояла почти исключительно из дворян. Все высшие и средние должности и места в войске за­нимались тоже почти исключительно дворянами. Будь в дво­рянской среде хоть тень связности, хоть малейшая наклон­ность сложиться в общественную или политическую единицу, это бы сказалось в чем-нибудь. Оно и сказалось вупорном, цеп­ком отстаивании крепостного права; но на попытки организо­ваться в общественное тело, с политическим оттенком, занять более или менее самостоятельное место посреди других эле­ментов, укрепить за собою и по возможности развить свои корпоративные права как общественной единицы, - на все это, через долгую историю нашего дворянства, нет и намека.

Остзейцы, поляки и ополяченные дворяне западных губерний воспользовались своими правами и положением СОВСЕМ иначе. Я и не думаю ставить нашему дворянству в укор, что оно не походило на остзейское или польское; слава Богу, что оно таким не было. Я только доказываю, что оно иг­рало у нас роль как среда, а не как политический и даже не как общественный элемент, - как слой, а не как организм, да­же не как зародыш организма.

Эти бесспорные факты опровергают теорию «Русско­го Мира» в самом корне. То, из чего не могло развиться поли­тического или общественного тела при самых благоприят­ных обстоятельствах, не может сложиться в такое тело, ко­гда дует совсем другой ветер. Поляки тоже все еще надеются восстановить свое государство. Но если они не сумели или не смогли сохранить его, когда оно существовало, то как меч­тать им об этом теперь, когда оно пало? То же самое, и по тем же причинам, можно сказать и «Русскому Миру», мечтающе­му у нас о дворянстве в смысле политического или общест­венного сословия. Мысль эта - книжная, выдуманная с пером в руке, а не живая, вызванная действительными фактами и потребностями. Во имя ее можно наделать у нас много бед, замедлить наше общественное развитие, затемнить на время наше сознание, сбить с толку власть и правительство, от­влечь их от их прямой задачи и дела, но создать из этой мыс­ли что-нибудь на пользу России никак нельзя. Чего природа, жизнь, история ке дали, того никакие человеческие условия не дадут. Мы можем только развивать, воспитывать, совер­шенствовать существующее; создавать небывалое из ничего не в нашей власти.

126

Мы, русские - больше самохвалы и краснобаи, но нель­зя сказать, чтобы мы были особенно изобретательны. Нала­дим песню и тянем ее веки, все одну и ту же. Кто-нибудь один выдумает красное словцо, зная, что оно только в половину правда, или даже вовсе неправда, и другие сто лет будут его повторять. Кто-то сочинил, очевидно на французский ма­нер, что «дворянство есть опора престола и отечества», что «государь - первый дворянин», что «дворянство за царя и отечество кровь свою проливало», и вот все мы повторяем эти фразы всласть, и что всего забавнее, повторяем в уверен­ности, что в них заключается нечто, исключительно принад­лежащее дворянству, составляющее предмет только его гор­дости, чести и славы.

Но опору отечества и престола, сколько известно, со­ставляют и купцы, и мужики, и чиновники, или духовные, по крайней мере столько же, сколько и дворянство; кровь свою проливают за царя и отечество уж конечно не одни дворяне; а феодальное представление о царе-дворянине вовсе нам чу­ждо. В народной сказке сказывается, что Иван Грозный был крестьянский парень Ванюха, выбранный на царство в Моск­ве, но о царе-дворянине нет ни малейшего понятия в народе. Царь у нас для всех сословий и званий царь, а не для од­них дворян. Дворянству, как служилому классу, было естест­венно и удобно оттирать другие звания и выставлять на вид свои заслуги, преимущественно перед всеми прочими. Но ведь в сущности ни власть, ни сами дворяне не принимают этих фраз за чистые деньги. Обе стороны отлично понимают, что в устах дворянства такие уверения не больше как само­хвальство и не без расчета на царские милости, а со стороны власти - простой комплимент, из которого ничего не следует. Смешно и странно, когда люди мыслящие и ученые вдруг принимают эти фразы за нечто серьезное, верят им, как выражениям будто бы действительных фактов. Выстав­ляют, например, заслуги дворянства, как сословия, в спасе­нии отечества в 1812 году. Но ведь не одно же дворянство спасло Россию! Спасали его все, от мала до велика, от царя до последнего мужика. Какая же тут особенная заслуга дво­рянства? Теперь вошло в моду говорить и повторять, что дво­рянство совершило беспримерный в истории подвиг самоот­вержения, уничтожив собственными руками крепостное право в лице мировых посредников и принеся на алтарь оте-

127

чества свое материальное благосостояние. Подождали бы по крайней мере, пока вымрем, поколение, видевшее своими глазами, как происходило освобождение крестьян, и тогда бы пустили в ход эту самохвальную фразу!

Освобождение крепостных, как и все великие преобра­зования в России, совершено незаметным меньшинством, в ту минуту, когда власть была расположена это сделать. Дво­рянство, как сословие, было тут решительно ни при чем. Что касается огромного большинства дворян, то они всегда отно­сились к этому преобразованию крайне враждебно, мешали ему сколько было возможно, и при Александре I, и при Нико­лае, и в нынешнее царствование. Оно, это большинство, сколько могло, тормозило освобождение, урезывало землю у крестьян на местах, урезывало цифры их надела в государст­венном совете, уступило царской воле крайне неохотно и до сих пор продолжает вздыхать по крепостном праве, где и ко­гда может срывая душу на мужике. Дворяне, освоившиеся со свободою крестьян, примирившиеся с новым положением дел, и теперь еще далеко не составляют большинства.

Ссылаются на то, что главные деятели реформы были, в огромном большинстве, дворяне. Это бесспорно; но при этом забывают, что деятели эти составили в дворянстве не­заметное меньшинство, что они были для дворянства пред­метом ненависти, что это меньшинство призвано было к от­мене крепостного права не по выбору или назначению само­го дворянства, а по выбору и назначению власти и прави­тельства, которое заботилось о том, чтобы в члены губерн­ских присутствий и мировые посредники попали люди, рас­положенные к делу; но и это, при всем старании, удалось не вполне, - так незначительно было меньшинство, сочувству­ющее освобождению.

Последствия блистательно доказывают справедли­вость того, что я говорю. Когда бывший министр внутрен­них дел, враждебно относящийся к отмене крепостного пра­ва не на остзейский манер и по направлению своему вполне выражающий стремления и надежды большинства дворянст­ва, не только перестал поддерживать меньшинство, но начал его теснить и преследовать, оно исчезло, затерялось в массе. Все знают, каковы были новые мировые посредники в срав­нении с первыми, и до какой степени в их руках дело освобо­ждения исказилось в самом своем основании.

128

Нет, не дворянское сословие самоотверженно и вели­кодушно отказалось от крепостного права! Деятели освобо­ждения призваны были правительством из меньшинства дворянской среды, заявившего себя против крепостного права и вследствие того ставшего предметом преследова­ния со стороны огромного большинства дворянского со­словия. Между тем и другим, я надеюсь, большая разница.

В «Русском Мире» говорится и повторяется, что преоб­разования шестидесятых годов уничтожили дворянство, рас­пустили его в восьмидесятимиллионной массе мужиков; что дворянство, распуганное и разогнанное из своих поместий, разбежалось в города и за границу, забросив свои хозяйства. Все это будто бы сделалось к прискорбию крестьян, которые и теперь больше верят своим местным помещикам, чем чи­новникам и своим выборным. Из этих уверений выходит, что реформы местного быта, совершенные в нынешнее цар­ствование, были совсем не нужны, не вызывались никакими потребностями. Сельское хозяйство процветало, дворяне жили в своих поместьях, мужики были исполнены к ним до­верия, ходили к ним судиться. Словом, все обстояло благопо­лучно, - и вдруг, ни с того, ни с сего, начались реформы (под­разумевается, конечно, по наущению злоумышленников, вра­гов дворянства и власти), которые все это благополучие по­ставили вверх дном, вопреки народным желаниям, ко вреду мужиков и хозяйства и к разорению помещиков. Отсюда на­чало всех зол, абсентеизм просвещенного сословия, упадок сельского хозяйства, о котором так много и так красноречи­во умеет рассказывать статс-секретарь Валуев, и господство невежественной черни в провинциях, невозможное и не­стерпимое для культурных слоев.

Я понимаю, что известная клика находит расчет на­шептывать все это власти и по возможности вставлять ей оч­ки дворянского большинства. Власть не знает России и судит по бумагам, которые клика ей докладывает. Но зато она, эта клика, до сих пор благоразумно не публиковала своих докла­дов и всячески старается довести печать до немоты, боясь, чтобы нескромные ее разоблачения не порвали хитро спле­тенных нитей ее лжи и интриги. Но видно с нею случилось по пословице: кого Бог хочет наказать, у того разум отнимет. В уверенности, что положение и власть ее совершенно упро­чились, она зарвалась и проболталась. Самонадеянность кли-

129

ки до того выросла и развилась, что она решилась выступить со своими лживыми уверениями и обманами печатно. Теперь механика этой-лжи, благодаря «Русскому Миру», у всех под глазами, и всякий мог бы уличить в ней придворных интри­ганов у нас дома, не прибегая к заграничным печатным стан­кам, если б наша печать не была обречена на молчание.

Всякий ребенок знает, что теперь, как до реформ шес­тидесятых годов, дворянство остается во главе местного упра­вления; что суд и заведывание мужиками, сосредоточенные в руках мировых судей-дворян и мировых посредников, тоже дворян, по-прежнему удержаны за дворянством; что дворян­ская организация осталась нетронутой; что уездные земские управы почти все, а губернские все без исключения, где толь­ко есть дворянство, составлены из дворян; что председатели земских собраний, с огромными полномочиями, какими они облечены по инициативе бывшего министра внутренних дел, суть предводители дворянства; что где только есть дворяне, там крестьянство не занимает должностей и не играет ни ма­лейшей роли, а если выборные его и попробуют заявить свое мнение, несогласное с мнением дворянского большинства, то придворная клика тотчас же ссылает их административным порядком, как было еще недавно с Мол иным в Самаре.

К крайнему сожалению, крестьянство и до сих пор не играет в нашем местном самоуправлении никакой роли; вся власть еще безраздельно сосредоточена в руках дворянству, которое распоряжается ею как хочет, раздает места, делает раскладку повинностей, судит и рядит. Если б крестьянство не было совершенно пассивно, то, может быть, в некоторых уездах и люди выбирались бы лучше, и земские деньги на по­стройку зданий и починку дорог расходовались бы разумнее и бережливее, и на сельские школы отпускалось бы их боль­ше, и раскладки повинностей производились бы уравни-тельнее и справедливее. Есть, без сомнения, и такие местно­сти, где, несмотря на то, что всеми делами орудует одно дво­рянство, дела идут по возможности хорошо, разумно и спра­ведливо. Но здесь и там, все зависит от того, каково дворян­ство, которое, повторяю, и по закону, и по факту, соединяет в своих руках всю власть.

Где же, спрашивается, растворение культурного слоя в мужицкой массе? Еде господство, или хоть преобладание чер­ни в местном управлении? Утверждать это могут одни недобро-

130

совестные люди или круглые невежды, не имеющие понятия о том, что делается в России. Будь в дворянстве хоть тень связно­сти, о которой мечтает «Русский Мир» и во имя которой при­дворная клика опрокидывает реформы шестидесятых годов, оно, при теперешней деятельной и сильной поддержке со сто­роны правительства, давно бы сложилось в сильнейшую со­словную корпорацию, вредную и опасную по своем)'духу и для народа, и для власти, как в Польше. К счастью нашему, в нашем дворянстве нет и не было даже и тени связности; дворянство, как сословие, продолжает падать, и в смысле привилегирован­ного класса, конечно, никогда более не восстановится, что бы ни делала котерия1 наших выродившихся олигархов.

Абсентеизм дворянства на местах и упадок помещичь­их хозяйств - факт несомненный, но смысл их совсем не тот, какой придает им «Русский Мир».

В конце минувшего царствования и начале нынешне­го, абсентеизм за границу был невозможен, потому что выезд за пределы империи был чрезвычайно затруднен, сперва ме­рами правительства, потом войной, а после войны тем, что драконовские правила о поездках за границу смягчались ма­ло-помалу. Но главное, мы ожили надеждами, нам представи­лось, что дела будет довольно у себя, а чтоб его делать, надо было оставаться и жить дома.

Первая половина нынешнего царствования вполне оп­равдывала этот взгляд, и абсентеизма не было. Но когда про­изошел поворот в правительстве, когда оно начало, мало-по­малу, разделывать реформы, стеснять дарованные права, земство и печать, тогда все, что горячо было принялось заде­ло, за работу, охладело, махнуло рукой и разбрелось куда по­пало. Не для чего было оставаться на местах. Кроме того, провинции опустели и потому, что большинство дворянства оказалось вполне неспособным заняться хозяйством дельно и серьезно, что в нем укоренилась привычка, воспитанная крепостным правом жить на дармовщинку и жуировать, не обременяя себя мыслью и трудом, что оно необыкновенно легкомысленно и беззаботно, как все праздные люди, отне­слось к новому положению вещей, созданному отменой кре­постного права.

1 Котерия (от лат. coteria- n средние века отряд наемников) - партия, кружок лиц, преследующих какие-либо тайные цели (книжп. устар.)

131

Мы подсмеивались над ветреностью поляков, не заме­чая, что сами не уступаем им в этом ни на волос. Вся разница в том, что польское дворянство, располагавшее судьбами Польши, погубило ее; наше же дворянство, не имея, к сча­стью, политических прав, погубило только само себя.

Неуменье дворян делать что-либо, совершенная их несостоятельность и беспомощность вошли у простого на­рода в пословицу. Роскошь не по средствам, самые беспут­ные затеи и мотовство дворянской массы всем известны и памятны. Везде банки и поземельный кредит обогатили лю­дей, дали им средства уплатить долги, улучшить свое хозяй­ство, удвоить и утроить свое состояние; только у нас они ра­зорили дворянство, ввели его в неоплатные долги. Понят­но, что при таких условиях отнятие дарового труда разори­ло большинство дворян. Выкупные свидетельства, вместо того, чтобы идти на улучшение хозяйства, на постановку его на новую ногу, сообразно с изменившимися условиями, были прожиты в городах и за границей, съедены и пропи­ты, проиграны в карты, употреблены на балы, женщин, на­ряды. Вот что распугало и разогнало большинство дворян из провинции, а вовсе не введение нашей смирной и без­гласной черни в местные земства.

Я говорил до сих пор о безобидном, добродушном, хо­тя и легкомысленном, не приготовленном к труду большин­стве дворян. Затем не мало было и таких, которых реформы шестидесятых годов действительно выжили из их имений. Не умея свыкнуться с отменой крепостного права, с тем, что уже нельзя тиранствовать над дворовыми и мужиками, неко­торая часть дворянства срывала сердце на рабочих, всячески теснила, обсчитывала народ, не скрывала своего к нему пре­зрения и ненависти и вызвала отместку: к таким дворянам не шли на работу и в службу, им делали все во вред, наконец, с отчаянья и злобы, поджигали их дома, житницы и усадьбы. Эта часть дворянства жалуется и теперь на новые порядки, разоряется и кричит, что в провинции нельзя от них жить.

Но кроме этих видов абсентеизма существует у нас еще один, политический, о котором «Русский Мир» мудро молчит.

Иные дворяне и живут по деревням, хозяйничают, ла­дят с народом, приспособились к новым порядкам, не жалу­ются на них, но систематически воздерживаются от всякого участия в местных общественных делах и управлении, с тех

132

пор, как придворная клика начала царствовать в России, пре­следовать людей независимых и поддерживать большинст­во, враждебное совершившимся реформам. Эта, теперь по­давленная и устранившаяся от дел часть дворянства, состав­ляющая незаметное меньшинство, талантливая, честная, не­зависимая, мыслящая, всплывет опять, как только царство олигархов кончится, и явится спрос на живые силы, кото­рые теперь всячески оттираются на задний план.

Эта часть дворянства ясно понимает, что создает выс­шее привилегированное наследственное сословие, по ре­цепту «Русского Мира», и дать ему общественные и полити­ческие права - значит окончательно сдать массы народа в руки худшей части населения - разбогатевших кулаков, же­лезнодорожных тузов, бывших откупщиков, взяточников, награбивших себе состояние, словом, всякого рода прохо­димцев, нагревших себе руки около казны, народа, или по акционерным делам, на бирже и на спекуляциях.

Таково было бы большинство проектируемого про­граммою «Русского Мира» дворянства, о котором эта газета уверяет, что народ больше верит ему, чем коронным чинов­никам. Народ, раздавленный поборами, которые против прежнего увеличились в пять и в восемь раз и взыскиваются с небывалой жестокостью, не верит больше никому и ниче­му, даже самой власти, в которую он еще недавно слепо ве­рил. Он видит, что освобождение не облегчило его участи, а напротив, скорее ее ухудшило. Прежние посредники, защи­щавшие его права и интересы, заменились людьми или со­вершенно безучастными к его доле, или обратившими свою власть в помещичью худшего сорта; он видит, как при взы­скании с него податей и недоимок продается его имущество за бесценок, благодаря совершенному бессердечию поли­ции; как с легкой руки бывшего тульского губернатора Шид-ловского, взыскание недоимок, вопреки закону и справедли­вости, обращается на бабьи сарафаны и бабью собствен­ность; он видит, как помещики и их приказчики совершенно безнаказанно обижают и теснят его, и ему не к кому обра­щаться за помощью. В крестьянине мало-помалу складывает­ся убеждение, что вся администрация, казенная и общест­венная, дворянская и земская, только для того и существует, чтобы обирать его, а для защиты его, бедного и темного че­ловека, нет никого.

133

Вот плоды той внутренней политики, какая у нас во­дворилась с воцарением придворной клики.

Во имя химеры классического образования наши уни­верситеты падают, и молодежь, толпами выгоняемая из них и из гимназий, обращается в безумных пропагандистов бес­смысленных брошюр и прокламаций.

Во имя химеры привилегированного дворянства иска­жаются великие реформы нынешнего царствования, и наше­му развитию насильственно дается искусственное направле­ние, противное тысячелетнему ходу русской истории, ослаб­ляется власть и доверие к ней народа, устраняется из адми­нистрации просвещенное меньшинство, которое во все на­ши лучшие эпохи шло впереди и стояло на первом плане, по­давляется русская мысль, налагается печать молчания на на­ши уста.

Неужели это может долго продолжаться, и неужели можно защищать такой порядок дел, как пытается «Русский мир»? Этому не хотелось бы верить! Наука, мысль, теория идут на службу олигархии только в эпохи разложения госу­дарств и народов. Мы, надо надеяться, еще не дошли до этой степени упадка. Пока мы, по-видимому, только испорченные, очень дурно воспитанные дети, а не развращенный, изверив­шийся в себя народ.

ПИСЬМО ВТОРОЕ

Санкт-Петербург, 1875 г.

Только люди, не имеющие понятия о теперешней России, или придворные интриганы могут утверждать, что созда­ние привилегированного сословия из остатков разорив­шихся дворян, разбогатевших невежественных торгашей-кулаков и всякого рода аферистов может возродить нашу местную жизнь и благосостояние, заменить теперешний разброд правильной организацией, вдохнуть в обезличен­ных людей нравственный характер и умственную состоя­тельность. Высшее местное сословие - культурное и обла­дающее на факте привилегией, сложится само собою, при теперешнем земском устройстве, созданном реформами

134

шестидесятых годов, если только не будут теснить земство, искажать и расшатывать его сверху.

Если б правительство и его местные органы смотрели за строгим соблюдением закона, то местная жизнь не замедлила бы выдвинуть из себя высший культурный слой, составленный из элементов всех бывших и существующих теперь искусствен­ных сословий, разрядов и званий. Сюда вошли бы и обломки старого служилого дворянства, и крупное землевладение, и ка­питалы, и способности - словом, все то, из чего и теперь слага­ется и чем обновляется господствующий культурный класс в Ан­глии и Северо-Американских Штатах.

Но интриганам совсем не этого хочется. Они боятся создания и упрочения у нас такой среды, которая была бы довольно влиятельна, чтобы противодействовать ее проис­кам и олигархическим замашкам. Ей нужно название, а не самое дело. Она только прикрывает свои виды программой, которую, с возможной благовидностью, излагает «Русский Мир». Ее настоящая цель, напротив, не дать сложиться ни­чему прочному, влиятельному на местах, чтобы было удоб­но ловить в мутной воде рыбу и беспрепятственно прово­дить олигархическую конституцию в России, конституцию, немыслимую при существовании в провинциях солидного, истинно консервативного, просвещенного высшего класса. Вся дезорганизация, весь произвол, весь мрак, все без­законие идут у нас не из провинции, не из уездов, а из сто­лиц, из среды придворных интриганов, которые вставляют очки власти, мечтают держать все в своих руках и править именем власти в своих собственных интересах. Царствую­щие теперь в России, которые, разобрав большую часть ми­нистерских портфелей, пронырливые, лукавые, безнравст­венные и невежественные, - вот где наше зло и источник на­ших неурядиц.

Как на исход из хаоса и беззакония, в которых мы нахо­димся, указывают обыкновенно или на революцию, или на политические гарантии. Автор статей «Чем нам быть?» от­вергает, и весьма справедливо, оба способа в применении к России. Эта часть статей и места, где говорится о существе и значении верховной власти у нас, бесспорно лучшее из все­го, что сказал «Русский Мир». Особливо вопрос о верховной власти, как она выработалась в России исторически, постав­лен совершенно верно и правильно. Политическая револю-

135

ция у нас, к счастью, невозможна, потому что в основе рус­ского государства нет взаимно враждующих элементов. Со­циальная революция - худшая из всех видов революций - к великому нашему благополучию, тоже невозможна благода­ря Положениям 19 февраля 1861 года, как ни искажены они в практическом применении, благодаря стараниям бывшего министра внутренних дел.

Невозможность революции у нас есть потому наше сча­стье и благополучие, что даже там, где они возможны и пред­ставляются единственным выходом из запутанного положе­ния, они по своим последствиям составляют зло, чуть ли не худшее того, которое ими устраняется. Примеры у всех под глазами. Нам грозят, во всяком случае, не революции, а сму­ты, которые искусственно вызываются бессмысленным упра­влением, беспомощностью невежественных, полудиких масс, задавленных поборами и бесправием, и в то же время систе­матическим раздражением имущих и образованных слоев, ко­торое сближает их в недовольстве с массами. Интриганы, правящие теперь в России, относятся самым легкомыслен­ным образом к явлениям современной русской жизни, давят мысль, давят молодежь, толпами ссылают недовольных, не подозревая, что раздувают пламя, которое хотят тушить.

Конституционные поползновения, идущие и из образо­ванных слоев общества и из придворной клики, у нас совер­шенно бесплодны и только показывают нашу политическую незрелость и незнание России. Конституция только тогда име­ет какой-нибудь смысл, когда носителями и хранителями ее яв­ляются сильно организованные, пользующиеся авторитетом богатые классы. Где их нет, там конституция является ничтож­ным клочком бумаги, ложью, предлогом к самому бессовестно­му, бесчестному обману.

Конституция, как она выработалась в Европе, есть до­говор между народом (собственно между высшими сословия­ми) и правителем. Где оба равносильны, там дело идет хоро­шо. Но где одна из сторон слаба, там властвует на деле та из них, которая сильнее, и она предписывает законы. Мы виде­ли, как во Франции шайка разбойников и бандитов овладела государством и двадцать лет безнаказанно удерживала власть в своих руках, делая ужасы и прикрываясь конституцией, в которой все было бесстыдной ложью. Сама по себе, помимо условий, лежащих в строе народа и во взаимных отношениях

136

различных его слоев, конституция ничего не дает и ничего не обеспечивает; она, без этих условий, ничто, но ничто вредное, потому что обманывает внешним видом политиче­ских гарантий, вводит в заблуждение наивных людей.

У нас многие мечтают о конституции, всего более те, которые надеются, с ее помощью, забрать власть над государ­ством, на французский наполеоновский манер, в руки не­скольких семейств, с устранением всего народа. О верхней камере я слыхал много разговоров; о нижней придворная клика благоразумно молчит.

При всесословном демократическом характере верхов­ной власти в России, на который весьма верно указывает «Рус­ский Мир», при отсутствии у нас испокон века каст и замкну­тых сословий, не имеющих ничего сходного с общественны­ми группами по занятиям, ни с тягловыми служебными разря­дами, созданными законом, как было у нас до Петра Великого, ни революции, ни конституция у нас немыслимы. Насущный наш вопрос совсем не политический, а административный. Нам нужны не новые преобразования взаимных отношений между сословиями, не политические обеспечения против ис­торически данной верховной власти. Все, что нам нужно и че­го хватит на долгое время, это сколько-нибудь сносное управ­ление, уважение к закону и данным правам со стороны прави­тельства, хоть тень общественной свободы. Огромный успех совершится в России с той минуты, когда самодержавная власть усмирит придворную клику, заставит ее войти в долж­ные границы, принудит, волей-неволей, подчиниться закону.

Гнейст, глубокий знаток английской политической жизни, давно уже указывал на зло, происходящее для страны от господства в ней праздных, невежественных, развращен­ных, своекорыстных кружков из высших классов, толкущих­ся около двора и живущих царскими подачками и милостя­ми. Он советовал совершенно устранить эти опасные эле­менты от государственного управления, предсказывая, в про­тивном случае, великие несчастия и стране, и власти.

Мы испытываем теперь на себе всю справедливость этих предостережений. Эти кружки, забравшие силу, испод­воль взяли назад почти все, что сделано у нас доброго в пер­вые десять лет нынешнего царствования, и довели до того, что власть и народ перестали понимать друг друга. Пока те­перешний порядок дел продлится, пока Россия, преобразо-

137
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   15

Похожие:

Общественные настроения накануне реформ 1860-х годов iconУчебно-тематическое планирование № Тема урока Кол-во часов
Реформы 1860-1870х годов. Самодержавие, сословный строй и модернизационные процессы

Общественные настроения накануне реформ 1860-х годов iconО проведении в российской федерации года молодежи
Это критические взгляды и настроения в отношении существующей действительности, новые идеи и та энергия, которые особенно нужны в...

Общественные настроения накануне реформ 1860-х годов iconУрок-настроение
Для создания настроения использовала записи музыкальных пьес П. И. Чайковского и Д. Кабалевского, пения соловья, репродукции картин...

Общественные настроения накануне реформ 1860-х годов iconРеферат по спецкурсу: «История российских реформ» На тему: «Контрреформы 80-90-х годов»
В обстановке спада революционной ситуации на рубеже 70—80-х гг этот курс был обречен на провал далеко не сразу

Общественные настроения накануне реформ 1860-х годов iconТема 23. Экономическое развитие СССР во второй половине 1960-х -первой половине 1980-х годов
Отход от «оттепели» и консервативный курс советского руководства (отход от реформ)

Общественные настроения накануне реформ 1860-х годов iconБуржуазные реформы 60-70-х годов XIX века в России
Цель урока: познакомить учеников с содержанием реформ второй половины века в России; доказать, что она в это время вышла на капиталистический...

Общественные настроения накануне реформ 1860-х годов iconА. А. Бадараева Образы и настроения пейзажной лирики Ф. И. Тютчева и А. А. Фета (1820 1892)
Цели урока: обрисовать зрительные образы при чтении стихотворений, понять настроения, чувства поэтов, определить способы создания...

Общественные настроения накануне реформ 1860-х годов iconУроки реформ 1990-х годов
И самый главный урок состоит в том, что реформа — это не одномоментный акт принятия «хороших законов», а построение последовательности...

Общественные настроения накануне реформ 1860-х годов iconПрограмма воспитательной работы класса: "Лестница успеха"
Осуществляется через образование, а также организацию жизнедеятельности определенных общностей. В воспитании взаимодействуют личность,...

Общественные настроения накануне реформ 1860-х годов iconКурсовая работа студентки
Эта тема становится все более актуальнее в связи с улучшением русско-китайских отношений, поэтому нам надо понять как жили люди в...


Учебный материал


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
5-bal.ru