Общественные настроения накануне реформ 1860-х годов




НазваниеОбщественные настроения накануне реформ 1860-х годов
страница3/15
Дата публикации29.08.2016
Размер2.61 Mb.
ТипРеферат
5-bal.ru > Право > Реферат
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15

Мастерская народов (лат.). - Прим.

26

Америка спасла Европу.

И Европа вступила в новую фазу существования, незна­комую древним государствам, - фазу внутреннего разложения по эту сторону и фазу развития по ту сторону океана.

Реформация и революция не перешагнули ни за сте­ны церкви, ни за пределы монархических государств; оче­видно, они не могли сокрушить древнее здание. Готиче­ский собор осел, трон пошатнулся, но развалины их сохра­нились. И ни реформация, ни революция не могли больше ничего с ними поделать. Называется ли человек кальвини­стом, евангелистом, лютеранином, протестантом, кваке­ром - церковь все же существует, другими словами - свобо­да совести не существует, или же это акт индивидуального воз­мущения. Будет ли правление парламентским, конституци­онным, с двумя палатами или с одной, при ограниченном избирательном праве или при всеобщем голосовании... трон шатается, но все же существует, и хотя короли то и де­ло летят кувырком, на их место находятся другие. За неиме­нием короля в республике, - если дело происходит во Фран­ции, - его заменяют соломенным королем, которого сажа­ют на трон и для которого сохраняются дворцы и парки, Тюильри и Сен-Клу.

Светское и рационалистическое христианство борется с церковью, не понимая того, что оно первое будет раздавле­но церковными сводами; монархический республиканизм борется с троном, чтобы усесться на него по-царски, Дыха­ние революции веет не здесь; поток переменил направление, предоставив старым Монтекки и Капулетти продолжать на втором плане их наследственную вражду. Знамя борьбы под­нимается уже не против священника и не против короля, не против дворянина, а против их единственного наследника -против хозяина, против патентованного владельца орудий труда. Революционер теперь уже не гугенот, не протестант, не либерал; имя ему - работник.

И вот Европа, пережившая вторую, даже третью моло­дость, останавливается у нового порога, не смея его перешаг­нуть. Она трепещет перед словом «социализм», написанным на двери. Ей сказали, что дверь эту отворит Катилина, и это правда. Дверь может остаться закрытой, но открыть ее дано только Катилине... Катилине, у которого столько друзей, что невозможно их всех передушить в темнице. Цицерон, этот

27

1П^- II) II LI иПЛ- UULULI^l ULI II 1LJLL I II l«Jl 1 LI L 1 ] MJI I IJ HW II 1 J I I L I L4HJ1 ill...

добросовестный и учтивый убийца, был счастливее своего соперника Каваньяка.

Эту черту перейти труднее, чем другие. Все реформы на­половину сохраняют старый мир, набросив на него новый по­кров; сердце не совсем разбито, не все потеряно сразу; часть того, что мы любили, что было нам дорого с детства, что мы почитали, что освящено преданием, - остается на утешение слабым... Прощайте, песни кормилицы, прощайте, воспоми­нания отчего дома, прощай, привычка, власть которой силь­нее власти гения, - говорит Бэкон.

...Во время бури ничто не проникает через таможню, а хватит ли терпения дождаться затишья?

Все интересы, заботы, осложнения, стремления, вол­новавшие в продолжение целого века европейские умы, ма­ло-помалу бледнеют, становятся безразличными, делом при­вычки, вопросами партий. Где великие слова, потрясавшие сердца и исторгавшие слезы!.. Где священные знамена, кото­рым со времени Яна Гуса поклонялись в одном стане, с 89 го­да - в другом? С тех пор как непроницаемый туман, окутывав­ший Февральскую революцию, рассеялся, все начинает про­ясняться, резкая простота заменила путаницу; существуют только два подлинно важных вопроса:

вопрос социальный,

вопрос русский.

И, в сущности, эти два вопроса сводятся к одному.

Русский вопрос - случайное явление, отрицательный опыт. Это новое пришествие варваров, чующих агонию, воз­вещающих старому миру «memento mori1», предлагающих ему убийцу, если он не желает покончить с собой.

В самом деле, если революционный социализм не в со­стоянии будет доконать вырождающийся общественный строй, его доконает Россия.

Я не говорю, что это необходимо, но это возможно.

Нет ничего абсолютно необходимого. Будущее не быва­ет неотвратимо предрешено; неминуемого предназначения нет. Будущее может и вовсе не наступить. Геологический ката­клизм вполне может уничтожить не только восточный воп­рос, но и все прочие, - за отсутствием задающих вопросы.

Будущее слагается из элементов, имеющихся под ру-

Помни о смерти (лат.). - Прим.

28

кой, из окружающих условий; оно продолжает прошедшее; общие устремления, смутно выраженные, изменяются в за­висимости от обстоятельств. Обстоятельства решают, как это произойдет, и неясная возможность становится совер­шившимся фактом. Россия точно так же может овладеть Ев­ропою до Атлантического океана, как и подвергнуться евро­пейскому нашествию до Урала.

В первом случае Европа должна быть разрозненной. Во втором — тесно сплоченной. Сплочена ли она?

Царизм движим чувством самосохранения и тем инстин­ктом, который служит путеводителем перелетным птицам, уст­ремляющимся к Черному или Средиземному морю. На этом пу­ти царизм не может не встретиться с Европой.

Безумием было бы воображать, что император Нико­лай может противостоять всей Европе, если только Европа сама не станет авангардом армии Николая, с тем чтобы сра­жаться против самой себя; но так оно и есть, это именно и происходит.

В случае столкновения Европы с Россией консерва­тизм, боязливый, встревоженный, дряхлый, найдет средства парализовать всякое народное воодушевление.

Ибо есть две Европы, которые относятся друг к другу с отвращением, с ненавистью, гораздо более сильной, нежели взаимная ненависть турок и русских, и этот общественный манихеизм существует во всяком государстве, во всяком горо­де, во всякой деревне... Какого же единства в действиях мож­но ожидать до окончательной победы одного иг противни­ков? Войска геройски сражаются на рубежах страны, только когда дома есть Комитет общественного спасения.

Именно он вселил в войска революции ту удивитель­ную энергию, которая после его гибели продержалась еще двадцать лет.

Ничто так не подавляет дух армии, как зловещая мысль, что за спиной готовится измена. А можно ли дове­рять правительствам, ныне существующим? В своем собст­венном лагере люди порядка подозревают друг друга.

Повсюду, вплоть до высших дипломатических сфер, есть изменники, продающие свою страну Николаю.

Николаю служат не только банкиры и журналисты, но и первые министры, королевские братья, царствующая родня.

29

У него большой запас великих княжон, которых он жалует не­мецким князьям с условием, чтобы они из своих мужей дела­ли слуг русского царя; когда же эти великие княжны хворают, их посылают пользоваться «лондонскими туманами», целеб­ная сила которых открыта Николаем.

«La Fusion» - сугубо русская газета, «L'Assemblee Nationale» - как будто печатается в Казани или в Пензе. Но если бы император Николай предоставил всех этих Шамбор-Немуров сладостям семейных примирений и охоты во Фрошдорфе, бонапартизм тотчас бы сделался не только рус­ским, но татарским.

Бельгийский король содержит в Брюсселе русское агент­ство: король Дании - маленькую контору в Копенгагене. Адми­ралтейство, гордое адмиралтейство Великобритании, смирен­но несет для царя полицейскую службу в Портсмуте, и самоед­ский офицер безнаказанно топчет ногами акт «Habeas Corpus» на палубе английского корабля. Король неаполитанский рабски подражает Николаю, а австрийский император - его Антиной, его страстный поклонник.

Много толкуют о русских агентах, подозревая всегда каких-нибудь жалких шпионов, которых русское правитель­ство оплачивает, чтобы быть в курсе всевозможных сплетен. Настоящие Шеню и Делагоды царя - это помазанники бо­жий, их agnates1 и cognates-, вся их родня по восходящей и нисходящей линии. Самый полный реестр русских шпио­нов — это Готский календарь.

Вы видите, что настоящая борьба с Россией совершен­но невозможна, покамест не выметут, да, не выметут начисто ваш дом.

Роковая солидарность соединяет реакционную Европу с царизмом; и если она погибнет от руки царизма, это будет великолепной иронией судьбы.

Николай объявил войну Турции - это самая замеча­тельная шалость XIX столетия.

Теперь консерваторы, друзья, клиенты Николая, гром­че всех вопиют против него. Они принимали царя за полицей­ского и охотно стращали революционеров 400 000 русских штыков. Они думали, что он удовлетворится пассивной ролью

Родственники по отцовской линии (лат.). - Прим. ред. Родственники по материнской линии (лат.). - Прим. ред.

30

пугала; они позабыли, что даже Луи-Бонапарт - и тот не поже­лал довольствоваться должностью «пожарного сапера»...

Счастливые дни воротились; все были так довольны, так покойны; массы, раздавленные войсками, с христиан­скою кротостью умирали от голода. Ни печати, ни трибуны... ни Франции! Святой отец, опираясь на армию, вышедшую из улицы Jerusalem, раздавал направо и налево свое апостоль­ское благословение. Дела после февральской катастрофы шли опять своим порядком. Социальное людоедство больше чем когда-либо было в ходу. Настала эра любви и симпатии, Бельгия сочеталась браком с Австрией в лице австрийской эрцгерцогини; молодой венский император вздыхал у ног своей невесты; Наполеон III, 45-летний Вертер, соединялся по любовному капризу со своей Шарлоттой Теба.

Вдруг, среди всеобщего спокойствия, всемирного бла­годенствия, император Николай бьет тревогу, начиная войну бесполезную, фантастическую, религиозную - войну, которая легко может перенестись с берегов Черного моря на берега Рейна и которая, во всяком случае, повлечет за собой все то, чем так пугали революции: отчуждение собственности, наси­лие и, сверх того, неприятельское нашествие, военные суды, расстрелы и военные контрибуции.

Донозо Кортес в знаменитой речи, произнесенной в Мадриде в 1849 году, предсказывал вторжение русских в Ев­ропу и видел для цивилизации якорь спасения только в е'динст-ве власти, т. е. в неограниченной монархии, служащей целям католицизма. Первым условием для этого он также считал введение католицизма в Англии.

Может быть, подобное единство чрезвычайно усилило бы Европу, но это единство совершенно невозможно - невоз­можно, как и все прочие, за исключением единства революци­онного.

Если бы революции не боялись еще более, нежели рус­ских, то чего проще, как идти на Севастополь, захватить Одессу. Магометанское население Крыма не было бы враж­дебно туркам. Попав туда, можно было бы обратиться с при­зывом к Польше, дать свободу крестьянам Малороссии, нена­видящим крепостное право... Хотел бы я знать, что бы сде­лал тогда Николай со своим православным богом?

«Но ведь Польша - это Галиция», - скажет Австрия. «Но ведь Польша - это Познань», - скажет Пруссия.

31

А если Польша восстанет, как удержать Венгрию, Лом­бардию?

Ну так не нужно идти на Севастополь; разве что объя­вить войну для виду - войну, которая окончится в пользу Ни­колая или Луи Бонапарта, т. е. в обоих случаях в пользу деспо­тизма и против консерваторов.

Деспотизм вовсе не консервативен. Не консервативен он даже в России. Нет ничего более разъедающего, разлага­ющего, тлетворного, чем деспотизм. Случается иногда, что юные народы в поисках общественного устройства начина­ют с деспотизма, проходят через него, пользуются им как су­ровой школой; но чаще под игом деспотизма изнемогают на­роды, впавшие в детство.

Если военный деспотизм, алжирский или кавказский, бонапартистский или казачий, овладеет Европой, то он не­пременно будет вовлечен в жестокую войну со старым общест­вом; он не сможет допустить существования полусвободных учреждений, полунезависимого правопорядка, цивилизации, привыкшей к вольной речи, науки, привыкшей к исследова­нию, промышленности, становящейся великой силой.

Деспотизм - это варварство, погребение дряхлой циви­лизации, а иногда ясли, в которых рождается спаситель.

Европейский мир в той форме, в которой он теперь су­ществует, выполнил свое назначение; но нам кажется, что он мог бы почетнее окончить свое поприще, переменить форму существования, - не без потрясений, но без падения, без унижения. Консерваторы, как все скупцы, больше всего боятся наследника. Так вот - старца задушат ночью воры и разбойники.

После бомбардировки Парижа, после того как расстре­ливали, ссылали, заточали в тюрьмы работников, вообрази­ли, что опасность миновала! Но смерть - Протей. Ее изгоня­ют как ангела будущего, она возвращается призраком про­шедшего; ее изгоняют как республику демократическую и со­циальную, она возвращается Николаем, царем всея Руси, или Наполеоном, царем французским.

Тот или другой или оба вместе окончат борьбу.

Для борьбы нужен противник, еще не поверженный в прах. Где же последняя арена, последнее укрепление, за кото­рым цивилизация может вступить в бой или по крайней ме­ре защищаться против деспотов?

32

В Париже? - Нет.

Как Карл V, Париж еще при жизни отрекся от своей ре­волюционной короны; немного военной славы и множество полицейских - этого достаточно, чтобы сохранить порядок в Париже.

Арена - в Лондоне.

Пока существует Англия, свободная и гордая своими правами, дело варваров нельзя еще считать окончательно

выигранным.

С 10 декабря 1848 года Россия и Австрия перестали не­навидеть Париж. Париж потерял в глазах королей свое зна­чение; они его больше не боятся. Вся их злоба обратилась против Англии. Они ее ненавидят, питают к ней отвращение и хотели бы... ограбить ее!

В Европе есть государства реакционные, но нет кон­сервативных. Одна лишь Англия консервативна, и понятно почему, ей есть что хранить - личную свободу.

Одно это слово совмещает в себе все то, что преследу­ют, ненавидят Бонапарты и Николаи.

И вы думаете, что они, победив, оставят в двенадцати часах езды от Парижа порабощенного Лондон свободный, Лондон - очаг пропаганды, гавань, открытую всем бегущим из опустошенных, испепеленных городов континента? Ведь все, что должно и может быть спасено среди оргии разруше­ния - наука и искусство, промышленность и образование, -все это неизбежно устремится в Англию, Этого достаточно для войны.

Наконец-то осуществится мечта Наполеона, первого варвара нового времени.

Не от революционной Европы, но от европейского деспотизма может Англия ожидать величайшие бедствия. У народов слишком много дел дома, чтоб они могли думать о захвате других стран.

Не эгоизм, не жадность мешают англичанам в этом ра­зобраться. Скажем прямо: из-за невежества и проклятой дело­вой рутины эти люди не способны понять, что следует ино­гда, избегая проторенных путей, прокладывать новую дорогу. Что же! Те, которые, имея глаза, не хотят смотреть, по­священы богам ада. Как их спасти?

Глубокая и безмолвная ночь скроет процесс разложения. А после?.. После ночи наступает день!

33

Совершившиеся несчастия должно оплакать... Но оста­вим мертвым погребать своих мертвецов; и, с состраданием, с уважением накрыв гробовым саваном агонизирующее тело, найдем в себе мужество повторить старый возглас:

Король умер - да здравствует король!..

ПИСЬМО ТРЕТЬЕ

Лондон, 20 февраля 1854 г.

Любезный Линтон!

Славянский мир гораздо моложе Европы. Он моложе политически, как Австралия моложе ее геологи­чески. Он складывался медленнее; он не развился, он еще мир недавний и едва только вступающий в великий поток ис­тории..

Счет прожитых веков тут ничего не значит. Детство народов может длиться тысячелетия, равно как и их ста­рость. Славянские народы служат примером первому, азиат­ские - второму.

Но что дает право утверждать, что теперешнее состоя­ние славян - это юность, а не дряхлость; что это начало раз­вития, а не неспособность к нему? Разве мы не знаем, что иные народы исчезают, так и не став историческими, даже народы, показавшие, что они не лишены способностей, как финны, например.

Достаточно присмотреться к судьбам России, чтобы на этот счет не осталось никаких сомнений. Страшное влия­ние, которое она оказывает на Европу, - не признак маразма или неспособности, напротив - это признак полудикой си­лы, необузданной, но могучей юности.

Такой именно Россия вступила впервые в цивилизо­ванный мир.

Это было во времена регентства в Париже и кое-чего еще худшего в Германии. Повсюду растление, изнеженность, расслабляющий и постыдный разврат - грубый в Германии, утонченный в Париже.

В этой нездоровой атмосфере, где вредные испарения едва заглушались благовониями, в этом мире наложниц, неза-

34

коннорожденных дочерей, куртизанок, правящих государст­вами, расслабленных нервов, слабоумных принцев - вздыха­ешь, наконец, с облегчением при виде гигантской фигуры Петра I, этого варвара в простом мундире из грубого сукна, жителя севера, дюжего, мускулистого, полного энергии и си­лы. Таков был первый русский, занявший свое место среди европейских властителей. Он пришел учиться и узнал много для себя неожиданного. Он понял слишком хорошо, что за­падные государства дряхлы, а их правители растленны.

Тогда еще не предвидели революцию, которой пред­стояло спасти мир; предвидели только разложение. Так Петр I понял возможное значение России перед лицом Азии и Ев­ропы. Подлинное оно или нет, но завещание Петра содер­жит его мысли, которые он, впрочем, нередко высказывал в своих заметках и записках. Русское правительство до Нико­лая оставалось верным традиции Петра I, и даже Николай следует ей, по крайней мере во внешней политике.

Россию можно осуждать, проклинать, но можно ли ут­верждать, что она одряхлела, остановилась в своем разви­тии, клонится к упадку?

Говорят, что русский народ держится в стороне, не­подвижно, в то время как почти чужестранное правительст­во делает в Петербурге что хочет. Немецкие писатели за­ключают из этого, что русский народ, косный, азиатский, ничего общего не имеет с деятельностью своего правитель­ства; что это - полудикое племя, дипломатически завоеван­ное немцами, которые ведут его куда им вздумается. Немец­кие завоевания - надобно им отдать справедливость - вели­чайшие и самые бескровные в мире. Немцы не довольству­ются родством с Англией и Америкой (Stammverwandt1), в их руках, сверх того, вся Россия, покоренная рыцарями ост­зейских губерний, голштейн-готторпской фамилией, туча­ми генералов, дипломатов, шпионов и прочих сановников немецкого происхождения.

Действительно, петербургское правительство не на­ционально. Целью переворота Петра I была денационализа­ция московской Руси. Пассивная оппозиция и своего рода неподвижность народа - тоже факт неоспоримый.

Но, с другой стороны, народ невольно составляет ги-

Племенное родство (нем.). - Прим.

35

гантскую и живую основу для деятельности правительства. Он образует огромный хор, который придает немецкому (ес­ли угодно) деспотизму Петербурга характер sui generic1. На­род не любит свое правительство, но все же видит в нем представителя своего национального единства и своей силы. В России ничто не имеет того характера застоя и смер­ти, который у старых народов Востока неизменно, однооб­разно передается из поколения в поколение.

Из неспособности народа к той или иной переходной форме неправильно заключать об его полной неспособности к развитию вообще.

Славянские народы не любят ни идею государства, ни идею централизации. Они любят жить в разъединенных об­щинах, которые им хотелось бы уберечь от всякого прави­тельственного вмешательства. Они ненавидят солдатчину, они ненавидят полицию. Федерация для славян была бы, быть может, наиболее национальной формой. Противоположный всякой федеративности петербургский режим - лишь суро­вое испытание, временная форма; она несомненно принесла и некоторую пользу, насильственно спаяв разрозненные час­ти империи и принудив их к единству.

Русский народ - народ земледельческий. В Европе улуч­шения в социальном положении владеющего собственно­стью меньшинства коснулись лишь горожан. А крестьянам революция принесла только отмену крепостного состояния и раздробление земель. Между тем известно, что разделение земельных участков нанесло бы смертельный удар русской общине.

В России ничто не окаменело; все в ней находится еще в текучем состоянии, все к чему-то готовится. Гакстгаузен справедливо заметил, что в России всюду видны «незакон­ченность, рост, начало». Да, всюду дают о себе знать из­весть, пила и топор. И при всем том люди остаются смирен­ными крепостными помещика, верноподданными царя.

Естественно возникает вопрос - должна ли Россия пройти через все фазы европейского развития или ей пред­стоит совсем иное, революционное развитие? Я решительно отрицаю необходимость подобных повторений. Мы можем и должны пройти через скорбные, трудные фазы историческо-

1 Своеобразный (лат.). - Прим. ред.

36

го развития наших предшественников, но так, как зародыш проходит низшие ступени зоологического существования. Оконченный труд, достигнутый результат свершены и достиг­нуты для всех понимающих; это круговая порука прогресса, майорат человечества. Я очень хорошо знаю, что результат сам по себе не передается, что по крайней мере он в этом слу­чае бесполезен, - результат действителен, результат усваива­ется только вместе со всем логическим процессом. Всякий школьник заново открывает теоремы Евклида, но какая разни­ца между трудом Евклида и трудом ребенка нашего времени!.. Россия проделала свою революционную эмбриогению в европейской школе. Дворянство вместе с правительством образуют европейское государство в государстве славянском. Мы прошли через все фазы либерализма, от английского конституционализма до поклонения 93-му году. Все это было похоже - я об этом говорил в другом месте - на аберрацию звезд, которая в малом виде повторяет пробег земли по ее

орбите.

Народу не нужно начинать снова этот скорбный труд. Зачем ему проливать свою кровь ради тех полурешений, к ко­торым мы пришли и значение которых только в том; что они выдвинули другие вопросы, возбудили другие стремления?

Мы сослужили народу эту службу, мучительную, тягост­ную; мы поплатились виселицами, каторгой, казематами, ссылкою и жизнью, над которой тяготеет проклятие, - да, жизнью, над которой тяготеет проклятие.

В Европе не подозревают о том, сколько перестрадали у нас два последних поколения.

Гнет становился день ото дня сильнее, тягостнее, ос­корбительнее; приходилось прятать свою мысль, заглушать биение сердца... И среди этой мертвой тишины, вместо вся­кого утешения, мы с ужасом увидели скудость революцион­ной идеи и равнодушие к ней народа.

Вот источник той мрачной тоски, того раздирающего скептицизма, той тягостной иронии, которые присущи рус­ской поэзии. Кто молод, у кого горячее сердце, тот пытается себя одурманить, забыться; люди талантливые умирают на полдороге, их ссылают, или они добровольно удаляются в ссылку. Об этих людях, об их ужасном конце говорят, потому что им удалось разбить железный свод, тяготевший над ни­ми, потому что они показали свою силу... Но не меньше стра-

37

дали сотни других - те, что с отчаяния сложили руки, мораль­но покончили с собой, отправились на Кавказ, засели в сво­их имениях, в игорных домах, в кабаках, - все эти лентяи, о которых никто не пожалел.

Для дворянства наступил конец этого искуса. Образо­ванная Россия должна теперь «раствориться» в народе.

Европеизированная Россия по-настоящему открыла русский народ только после революции 1830 года. С удивле­нием поняли наконец, что русский народ, столь равнодуш­ный, столь не способный к постановке политических вопро­сов, - своим бытом ближе всех европейских народов к ново­му социальному устройству. «Пусть так, - возразят на это, -но он близок и к социальному устройству некоторых народов Азии». При этом указывают на сельские общины у индусов, довольно схожие с нашими.

А я и не отрицаю того, что некоторыми своими эле­ментами общественная жизнь азиатских народов стоит вы­ше общественной жизни Запада. Не общинное устройство задерживает развитие азиатских народов, а их неподвиж­ность, их нетерпимость, бессилие их порвать с патриархаль­ностью, с племенным бытом. У нас все это не играет роли.

Славянские народы, напротив того, отличаются гиб­костью: замечательна легкость, с которой они усваивают язык, обычаи, искусство и технику других народов. Они равно обживаются у Ледовитого океана и на берегах Черно­го моря.

У образованных русских (как ни оторваны они от наро­да, но все же в них отразился его характер) вы не найдете той нетерпимости старых женщин, той ограниченности не­свободных людей, которые на каждом шагу встречаются в старом мире.

Неприступная китайская стена, разделяющая Европу, вызывает у нас изумление. Разве Англия и Франция имеют по­нятие об умственном движении в Германии? В еще меньшей степени эти два европейских Китая способны понять друг друга. Разделенные лишь несколькими часами езды, поддер­живающие между собой беспрерывную торговлю, необходи­мые друг другу, Париж и Лондон дальше друг от друга, нежели Лондон и Нью-Йорк. Англичанин из народа смотрит на фран­цуза единой ненавистью, с видом превосходства - отчего он сам кажется жалким.

38

Английский буржуа еще несноснее; он вас душит воп­росами, обнаруживающими столь глубокое неведение сосед­него края, что не знаешь, как ему отвечать. Француз, в свою очередь, способен прожить пять лет в Лейстер-сквере, не по­нимая, что делается вокруг. Чем же объяснить, что немецкая наука, которая не в состоянии перейти Рейн, очень хорошо пересекает Волгу; что британская поэзия, искажающаяся при переходе через пролив, переплывает невредимая Бал­тийское море? И все это при правительстве подозрительном и самовластном, принимающем все меры, чтобы отдалить нас от Европы.

Наше воспитание, домашнее и общественное, имеет резко выраженный универсальный характер. Нет воспита­ния менее религиозного, чем наше, и более многоязычного, особенно по части новых языков. Этот характер придала ему реформа Петра I, в высшей степени реалистическая, свет­ская и в общем европейская. Кафедры богословия учрежде­ны были в университетах только при императоре Александ­ре, и притом в последние годы его царствования. Николай прилагает величайшие усилия к тому, чтобы испортить об­щественное образование; он нанес ему удар, сократив число учащихся, но что касается его полицейского православия, то я не думаю, чтобы оно пустило корни; изучение же новых языков стало настолько необходимым и привычным, что оно будет продолжаться по-прежнему. Официальная санкт-петербургская газета печатается по-русски, по-французски и

по-немецки.

Наше воспитание не имеет ничего общего с той средой, для которой человек предназначен, и в этом его достоинство. Образование у нас отрывает молодого человека от безнравст­венной почвы, гуманизирует его, превращает в цивилизованное существо и противопоставляет официальной России. Он от это­го много страдает. Это - искупление преступлений наших отцов, и это источник революционных настроений. Самые тяжкие времена миновали; меньшинство, дотоле полностью оторван­ное от народа, встретилось с народом тогда, когда оно меньше

всего этого ожидало.

С каким удивлением слушали наши рассказы о русской общине, о постоянном переделе земли между ее членами, о выборных старостах с их простыми способами управления, о всеобщем голосовании в общинных делах! Иногда нас счи-

39

тали пустыми мечтателями, людьми, свихнувшимися на со­циализме!.. Но вот является человек, отнюдь не революци­онно настроенный, и издает три тома о сельской общине в России. Это Гакстгаузен - католик, пруссак, агроном и монар­хист, столь крайний, что для него прусский король слишком либерален, а император Николай слишком человеколюбив! Факты, нами указанные, изложены им in extensor1. He буду повторять то, что я уже говорил об этой зачаточной ор­ганизации общинного self-government2, где все должности выборные, где все - собственники, хотя земля не принадле­жит никому, где пролетариат - ненормальное явление, исключе­ние. Вы об этом достаточно знаете и поймете, что русский народ, несчастный, в значительной своей части подавлен­ный крепостничеством, в целом подавленный правительст­вом, которое его гнетет и презирает, не мог вслед за народа­ми Европы проходить фазы их революционных движений, исключительно городских и которые тотчас пошатнули бы основания его общинного строя. Современная революция, напротив того, разыгрывается на той же почве, - мы увидим, каков будет результат этой встречи.

Сохранить общину и освободить личность, распростра­нить сельское и волостное self-government на города, на госу­дарство в целом, поддерживая при этом национальное един­ство, развить частные права и сохранить неделимость зем­ли - вот основной вопрос русской революции - тот самый, что и вопрос о великом социальном освобождении, несовер­шенные решения которого так волнуют западные умы.

Государство и личность, власть и свобода, коммунизм и эгоизм (в широком смысле слова) - вот геркулесовы столбы великой борьбы, великой революционной эпопеи.

Европа предлагает решение ущербное и отвлеченное. Россия - другое решение, ущербное и дикое.

Революция даст синтез этих решений. Социальные фор мулы остаются смутными, покуда жизнь их не осуществит.

Англосаксонские народы освободили личность, отри­цая общественное начало, обособляя человека. Русский на­род сохранил общинное устройство, отрицая личность, по­глощая человека.

1 Подробно (лат.). - Прим.ред.

'* Самоуправления (англ.). - Прим. ред.

40

11.1 I. I LL U.L L L. l_, L J Ч U1 > 1 !!L> I L 11

Закваска, которая должна была привести в движение си­лы, дремлющие в бездействии общинно-патриархальной жиз­ни, - это принцип индивидуализма, личной воли. Это начало входит в русскую жизнь иным путем, воплощается в царя-рево­люционера, отрицавшего традицию и национальность, на­двое разделившего русский народ.

Русская империя - творение XVIII века; все, что созда­валось в это время, несло в себе семена революции.

Холостой дворец Фридриха II и смирительный дом, служивший дворцом его отцу, вовсе не были монархичны, подобно Эскуриалу или Тюльери. В новом государстве веял резкий утренний ветер; в нем все просто, сухо, положитель­но, рационально, - а это именно убивает религию и монар­хию. То же и в России.

Петр I круто порвал с византийско-московской тради­цией. Деятель гениальный, он предпочитал власть престолу, воздействовал скорее террором, нежели величием, он нена­видел театральность, столь необходимую для монархии.

Устройство русской империи в высшей степени про­сто. Это правление доктора Франсиа в Парагвае, в приложе­нии к стране с пятьюдесятью миллионами населения. Это осуществление идеала: немой народ, без прав, без защитни­ков, живущий вне закона, ему противостоит меньшинство, которое правительство увлекает за собой, поощряет, возво­дит в дворянство; меньшинство это образует бюрократию.

Россия в полном смысле слова управляется адъютанта­ми, указами, писарями и эстафетами. Сенат, Государственный совет (учреждение более позднее), министерства- не что иное, как канцелярии, в которых не спорят, а исполняют, не обсуждают, а переписывают. Вся администрация представляет собою крылья телеграфа, с помощью которого человек из Зимнего дворца изъявляет свою волю.

Гораздо легче уничтожить верхушку этой автоматиче­ски действующей организации, нежели подорвать ее основы. В монархическом государстве, если король убит, мо­нархия остается. У нас, если император убит, остается дисци­плина, остается бюрократический порядок; лишь бы теле­граф действовал, ему будут повиноваться...

Можно завтра прогнать Николая, посадить вместо не­го Орлова или кого угодно - ничто не сдвинется с места. Де­ла будут производиться с тою же точностью, машина по-

41

1U I LJ I 1L1 Ш Ul.

. I LIL1 II 1LI1L 1 I J 1"_ 1 1 LI L I I M Jl I I J UU U 1 Jl 1 L I L4JUI Ш...

прежнему будет работать - переписывать, извещать, отве­чать; машинисты по-прежнему будут красть и показывать рвение.

Императрица Екатерина II испугалась этого страшного и немого всемогущества, беспредельной покорности испол­нителей и рабов, которые служат тому, кто приказывает, чье повиновение переживает даже самого повелителя. Она хоте­ла дать дворянству большую независимость, чтобы окружить себя людьми, добровольно преданными ей и монархии, -людьми, на которых она могла бы положиться. Молчание пи­сарей и экзекуторов страшило супругу Петра III! Среди тако­го молчания Алексей Орлов удавил своего заключенного в тюрьму господина, а писаря писали: «Его величество изволил скончаться», а экзекуторы подвергали экзекуции всякого, кто этому не верил.

Новые учреждения действительно были странны, не­обычайны. Никто серьезно не размышлял над их эксцентри­ческим характером, над экзотическим смешением демокра­тизма и аристократизма, безграничного деспотизма и обшир­ных избирательных прав, Иоанна Грозного и Монтескье.

Все эти учреждения отмечены двойной печатью - пе­тровского периода и несложившихся национальных учреж­дений, развившихся под организующим влиянием запад­ных идей; национальные начала, в свою очередь, видоизме­няют западные идеи в направлении им почти противопо­ложном.

Судьи выбираются, и выбираются на шесть лет; судьи принадлежат к трем классам: дворянству, мещанству и кресть­янству; судебного сословшже нет совсем. Каждый имеющий пра­во участвовать в выборах может быть выбран в судьи. Отсут­ствие судебного сословия - факт замечательный. Одним вра­гом меньше, да еще каким врагом! Судья - это другой черный человек, светский двойник священника и таинственный страж закона человеческого, имеющий монополию судить, осуж­дать, постигать ratio scripta1. Смешон отставной кавалерий­ский офицер, ничего не понимающий в законах и процедурах и выбранный в судьи. Но, с другой стороны, очень печально, если приходится признать, что никто не способен выносить решения, кроме знатоков в судейских мантиях, воспитанных

Смысл написанного (лат.). - Прим.

42

I JLL 1ЛР1 Ш111 М I

ad hoc1. Если выбранные судьи плохи, тем хуже для избирате­лей - они люди совершеннолетние и знают, что делают. Но, скажут нам, юридические знания не приходят с возрастом, за­коны так сложны, что нужны долгие годы, углубленные заня­тия, чтобы разобраться в юридическом лабиринте... Это вер­но, но из этого не следует, что с самого детства нужно гото­вить особую касту людей, понимающих законы, а, напротив, следует, что пора бросить все эти законы в огонь. Отношения людей просты; формальности, устаревшие порядки - вся эта судейская поэзия, все fioritur2 юриспруденции - вот что запу­тывает вопросы.

В России суд состоит из одного члена, выбранного дво­рянством, другого, выбранного мещанами, и третьего - воль­ными крестьянами. Дворянство выбирает двух кандидатов на должность председателя уголовной палаты. Правительст­во утверждает одного из них и, со своей стороны, назначает прокурора, имеющего право приостанавливать всякое реше­ние и докладывать его сенату.

Если принять во внимание, что прокурор также принад­лежит к дворянству, то становится ясно, что действия членов суда от мещан и от крестьян парализованы во всех случаях разногласия. Правда, они имеют право протестовать и выно­сить дела на рассмотрение в сенат. Но это случается очень редко - по самой простой причине: сенат, лишенный начал народных и избирательных, всегда бывает заодно с дворяна­ми и с правительством. Но сейчас мы говорим о норме, а не о злоупотреблениях. Обратите внимание на основу, на возмож­ное развитие в будущем, а не на применение ее в современ­ных условиях. Лет десять тому назад старый московский ку­пец, человек неподкупный и строгий, был избран городским головой этого города. Обязанности городского головы состо­ят в надзоре за денежными средствами города, он распоряжа­ется городскими доходами и расходами. Обыкновенно на эту должность выбирают какого-нибудь миллионера, любящего красоваться на официальных празднествах; он дает роскош­ные обеды и балы и подписывает все, что угодно правитель­ству и чего желает начальство. Московский городской голова Шестов иначе понял свои обязанности. Он так подрезал кры-

1 Здесь: специально для этой цели (лат.)- - Прим. ред. '! Украшения (итал.). - Прим. ред.

43

4HLI Б [If I' ВАЛ. иВШИ-1 L1LLLI1131L

ШСПИ» ПАКАПУПС 1'СФиШ...

лья официальных воров, что обер-полицмейстер объявил ему ожесточенную войну. Купец принял вызов, и борьба кончи­лась «падением» полицмейстера.

Избираются не только судьи, но и земская полиция; ис­правника и часть становых выбирает дворянство.

Там, где оканчивается уездная полиция, начинается сельская община со своим a parte1 - с выборным старостой, с выборной полицией, с поглощением личности во имя тради­ционного и национального коммунизма. Там, где, с другой стороны, начинается правительственная централизация, - а к ней относится все стоящее выше местных губернских учре­ждений, - там теряются последние следы личного права; личность поглощена, уничтожена петербургской диктатурой во имя самодержавия, самого неограниченного и вовсе не славянского.

Единственная среда, в которой могут развиться идеи личного права и идеи революционные, - это дворянство и среднее сословие.

В России буржуазия пользуется меньшим влиянием, не­жели в Европе, не только оттого, что у нас развитие промыш­ленности было менее значительным, но и оттого, что вер­хушка русской буржуазии легко получает дворянское звание (чиновники, богатые купцы, артисты, лица, награжденные орденами и т. д.). Наша буржуазия еще не представляет собой моральную силу. Она всегда была чрезвычайно отсталой, консервативной, православной, раболепной и патриотиче­ской сверх меры. Подавленное, скрывающее свои богатства, наше купечество прячется, молчит, живет взаперти, строит церкви, раздает милостыню бедным и арестантам, дает взят­ки чиновникам... и копит миллионы. Только новое поколе­ние, получившее вполне европейское образование, воспри­мет наши революционные идеи.

У нас дворянство - скорее бюрократия, нежели аристо­кратия. Родовитость, графский и княжеский титул, древность имени, обширность поместий не дают никаких привилегий. Их дает чин. Если в дворянском роду два поколения не служи­ли, то правительство может лишить наследников дворянства. Эта всеобщность службы меняет ее характер. В России служить правительству не значит, как во Франции, быть аген-

Здесь: со своими особенностями (итал.)' ~~ Прим. ред.

44

А.И. I ЬШЬН. LLAlJblW МИ1' VI 1'ULLW.H

том правительства, продавшим ему душу. Все заговорщики 14/26 декабря состояли на службе. Общественное мнение не смешивает настоящих чиновников, преданных, усердных, чиновников по призванию, с чиновниками совсем иного рода. Первых иногда боятся, но никогда не уважают. Из последних же состоит почти все независимое общество в столицах и гу­берниях. Это достаточно многочисленный класс, если при­числить к нему военных - обычно чуждых раболепству и ни­зости гражданских чиновников, - людей, вышедших в от­ставку в 25 или в 26 лет, помещиков, живущих в своих имени­ях и служащих только по дворянским выборам.

Вот в этой-то среде наше универсальное и многоязычное воспитание образовало самых независимых людей в Европе. Гнетущий деспотизм, отсутствие свободы слова, необходи­мость быть всегда настороже приучили мысль к сосредоточен­ности, к внутренней работе, смелой и исполненной ненависти. Новая литература раскрыла затаенные страсти, которыми пол­на грудь русского человека. О том же свидетельствуют и взгля­ды образованного меньшинства. Без страха и сожалений мы дошли в политике до социализма, в философии - до реализма и отрицания всякой религии.

Социализм объединяет европейских революционеров с революционерами славянскими.

Социализм снова привел революционную партию к народу. Это знаменательно. Если в Европе социализм вос­принимается как знамя раздора, как угроза, - перед нами социализм предстает как радуга революций, надежда на бу­дущее.

Теперь, ознакомившись несколько с элементами русской жизни, вы поймете, что у нас невозможно сделать шаг вперед, не вступив в фазу революции или в европейскую войну.

Все жизненные вопросы поставлены так, что их реше­ние неизбежно повлечет нас к общественному переустройст­ву - если только оно не будет отсрочено какими-либо внеш­ними событиями;

Освобождение крестьян, дело столь простое в других государствах, невозможно у нас без уступки крестьянам земли, а освобождение с землей означает частичное отчуждение дво­рянской собственности.

Условия дворянского быта изменятся, а с ними и отно­шения дворянства к правительству; не забудьте, что суд и по-

45

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15

Похожие:

Общественные настроения накануне реформ 1860-х годов iconУчебно-тематическое планирование № Тема урока Кол-во часов
Реформы 1860-1870х годов. Самодержавие, сословный строй и модернизационные процессы

Общественные настроения накануне реформ 1860-х годов iconО проведении в российской федерации года молодежи
Это критические взгляды и настроения в отношении существующей действительности, новые идеи и та энергия, которые особенно нужны в...

Общественные настроения накануне реформ 1860-х годов iconУрок-настроение
Для создания настроения использовала записи музыкальных пьес П. И. Чайковского и Д. Кабалевского, пения соловья, репродукции картин...

Общественные настроения накануне реформ 1860-х годов iconРеферат по спецкурсу: «История российских реформ» На тему: «Контрреформы 80-90-х годов»
В обстановке спада революционной ситуации на рубеже 70—80-х гг этот курс был обречен на провал далеко не сразу

Общественные настроения накануне реформ 1860-х годов iconТема 23. Экономическое развитие СССР во второй половине 1960-х -первой половине 1980-х годов
Отход от «оттепели» и консервативный курс советского руководства (отход от реформ)

Общественные настроения накануне реформ 1860-х годов iconБуржуазные реформы 60-70-х годов XIX века в России
Цель урока: познакомить учеников с содержанием реформ второй половины века в России; доказать, что она в это время вышла на капиталистический...

Общественные настроения накануне реформ 1860-х годов iconА. А. Бадараева Образы и настроения пейзажной лирики Ф. И. Тютчева и А. А. Фета (1820 1892)
Цели урока: обрисовать зрительные образы при чтении стихотворений, понять настроения, чувства поэтов, определить способы создания...

Общественные настроения накануне реформ 1860-х годов iconУроки реформ 1990-х годов
И самый главный урок состоит в том, что реформа — это не одномоментный акт принятия «хороших законов», а построение последовательности...

Общественные настроения накануне реформ 1860-х годов iconПрограмма воспитательной работы класса: "Лестница успеха"
Осуществляется через образование, а также организацию жизнедеятельности определенных общностей. В воспитании взаимодействуют личность,...

Общественные настроения накануне реформ 1860-х годов iconКурсовая работа студентки
Эта тема становится все более актуальнее в связи с улучшением русско-китайских отношений, поэтому нам надо понять как жили люди в...


Учебный материал


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
5-bal.ru