Отзывы на эту книгу и с предложениями




НазваниеОтзывы на эту книгу и с предложениями
страница1/31
Дата публикации14.07.2013
Размер3.72 Mb.
ТипДокументы
5-bal.ru > История > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   31
Отзывы на эту книгу и с предложениями

о сотрудничестве можно писать

по адресу электронной почты: blgu@mail.ru

Телефон: (095) 543-89-84

Кто такой участковый врач? Человек, который помогает нам в болезни, что-то вроде обслуживающего персонала, в котором нуждаешься, но не придаёшь ему особого значения. Сначала болезнь мешает, а потом и тем более нет причин обращать на него особое внимание.

Но если отойти от потребительского взгляда, то вдруг окажется, что обычный участковый врач человек, встречающийся с миром, охваченным самыми различными недомоганиями, наблюдающий самое разное отношение людей к своим болезням. И если это человек веры, он очень многое может увидеть такого, что никак не укладывается в его должностные инструкции. А если ему ещё дан дар слова он способен рассказать нам о чём-то исключительно важном. Может быть, даже более важном, чем выбор нужной таблетки.

Татьяна Шипоишна уже много лет работает участковым врачом. А еще ей дан дар слова. И то, что судьба провела и проводит её через болевые точки нашего времени, это одновременно и дар, и суровое испытание.

В каждой из трех повестей вошедших в книгу своя внутренняя пружина, своя интрига, своя тайна спасения. Но главное это слово ищущей души, обращенное к ищущей душе.

Таких книг сейчас поразительно мало. Такие книги сейчас нужны чрезвычайно. Нам нужно спасать свой дом, свой квартал, свою страну. А значит спасать свою душу и помогать в этом друг другу.

Виктор Кротов

Содержание

Звезды, души и облака

Повесть 3

Хождение по асфальту или Опыт усыновления сирот

Повесть 80

Как мне хочется чистой воды...

Повесть 173





Звезды, души и облака

повесть
«Господи! Не в ярости Твоей обличай меня, и не во гневе Твоём наказывай меня... Нет целого места в плоти моей от гнева Твоего; нет мира в костях моих от грехов моих».

Псалом 37.

Тихо наплывает сверху кинокамера, охватывая широкую излучину на юго-западе Крымского побережья. Вот оно, ласковое лазурное море — вот она, огромная лазурная чаша, сияющая и безбрежная.

Море, на подходе к берегу, становится сначала изумруд­ным, потом зелёным, и завершается белой, пенистой полоской. Полоска изгибается при переходе к золоту песчаного берега — то исчезает, то появляется вновь.

В кадр попадает огромный, бездонный, синий купол неба и лёгкие, перистые облака в высоте.

Камера опускается ниже, высвечивая расположенные на берегу строения. Это детские санатории. Это прекрасные здания — с широкими крытыми верандами, с какими-то чудными растениями, с дорожками, бегущими до самого моря.

Видны кровати, стоящие на верандах. Широкие такие, высокие кровати на колесиках. Эти кровати можно легко перекатить из палаты на веранду, и обратно.

Вот мы уже и поближе к одной из веранд.

Уже видно, как вздувается лёгким и светлым парусом ширма, делящая веранду на мальчиковую и девчоночью половины. Я слышу бряцание гитарных струн, звуки нехитрой песенки... Я уже ясно вижу и слышу всё происходящее.

Вместе с кинокамерой я останавливаюсь на небольшом расстоянии. Я прекрасно различаю лица этих людей, я узнаю их. Кажется, я жду, что сейчас кто-нибудь из них по­вернётся ко мне и скажет:

  • Не стоит, не подглядывай, это наша жизнь!

  • Да, ваша. Но ведь эта часть вашей жизни давно прошла! — отвечаю я.

  • Ну и что! Кто дал тебе право рассказывать о нашей жизни? Кто дал тебе право рассказывать о наших тайнах, раскрывать наши секреты?

  • Никто не давал. Только смотри, вот та девчонка те­бе никого не напоминает?

  • Нет!

  • Присмотрись хорошенько, это же я, вон там стою, с книжкой!

  • Ты? Разве это ты? Как ты... изменилась...

  • Постарела?

  • Угу.

  • А ты сам сейчас какой, не знаешь?

  • А когда это — сейчас? Сейчас?

Говорят, что ничто в жизни, подвластной неизвестным для нас законам бытия... да... ничто в жизни не исчезает бесследно, всё существует вечно и где-то постоянно сохраняется. Понять это трудно, можно только принять на веру.

Как же мне правильно ответить на это — «сейчас»? Я могла бы сказать, что сейчас — это всегда. Тогда почему же мой собеседник так молод?

Ладно, я попробую по-другому. Всё, что было когда-то, остаётся в нас, где-то оседает, видоизменяется, и уж эту, прошедшую часть нашей жизни — мы никак не можем опровергнуть, изъять или вычеркнуть. Она есть, есть всегда.

Мне кажется, что наша жизнь подобна собиранию буке­та. Не стоит выбрасывать ничего, ибо мы не знаем, как, и не знаем, с чем, будут сочетаться в дальнейшем каждый наш цветок, каждый сучок и каждая колючка.

Честно говоря, мы и не можем ничего выбросить, разве что мы можем их по-разному поставить — и свои цветы, и свои колючки, чтобы прийти затем — к определённому конечному результату. И даже, когда, по незнанию мы не призываем Божьего имени, Бог смотрит на нас со Своей вы­соты и зажигает Свои искры в наших сердцах. Я снова наклоняюсь к своему собеседнику:

  • Позволь мне написать о нас! Я не хочу нас очернить или обелить, я просто хочу рассказать, что мы были, и ка­кими мы были.

  • Разве это важно кому-то?"

  • Важно? А разве важно море? Важен вот этот жёл­тый песок? А ведь есть люди, которые никогда не видели моря. А есть и такие, которые никогда не думали о нём.

  • При чём здесь море, песок?

  • При том, что в этом мире — важно всё, даже если этого сейчас у тебя нет. И даже если ты сейчас не думаешь об этом.

  • Что-то мудрёно. Но про песок мне нравится. Я так люблю ходить по морскому песку. Как он ласково обнимает ноги! Как блестят и переливаются его ракушки, как липнет к ногам морская трава... Правда, я сейчас лежачий, ты видишь. Я по этому песку уже целый год не ходил...


ГЛАВА 1 КОСТИК ШУЛЬГА

Я так люблю ходить по морскому песку. Как он ласково обнимает ноги! Как блестят и переливаются его ракушки, как липнет к ногам морская трава... Правда, я сейчас ле­жачий. Я по этому песку уже целый год не ходил... И не купался в море, уже второе лето пошло. Я ведь местный. Я тут, в санатории, один всего местный, из наших двух классов, из девятого и десятого.

Даже во сне постоянно снится, как я разбегаюсь и прыгаю в воду. Или снится, что я ныряю с бортика, с высоты, потом лечу, лечу — ныряю, а вынырнуть не могу. Начинаю задыхаться и просыпаюсь. Это у меня сон страшный. А когда я во сне просто купаюсь, то это сон — не страшный, а хороший.

Только я никому об этом не рассказываю. Я вообще ни­чего и никому про себя не рассказываю, а если смог бы, то и сам бы про себя забыл. Вернее, всё бы прошлое забыл, а новое бы всё придумал.

Вот, например, так бы придумал, как будто папа у ме­ня — капитан дальнего плавания. Как будто бывает мой па­па в далёких походах. Как придёт из похода, как возьмёт меня на руки — и поднимет, и обнимет меня крепко. Кучу подарков привезет....

Или так бы придумал: папа у меня — геолог, ходит по пустыне, ищет алмазы. Каждый раз маме привозит алмазик маленький... Эх!

Папа-то неизвестно где. Бабка молчит, ничего не расска­зывает, а мать я и не спрашивал. Мать появится у нас с бабкой, как ветер, налетит, деньги бросит — и ищи её, свищи. То в Ялту, то в Одессу, где пароходчиков побольше. Я, ког­да меньше был — плакал, а сейчас давно уже плакать пе­рестал. А если пацаны дразнили, то я им морды бил. По­следнее время меня уже и не трогал никто.

Когда нога заболела, бабке говорю, а она не верит. Когда совсем слёг, то матери позвонила. Пусть, говорит, эта б…. валютная о сыне вспомнит!

Мать объявилась, и давай меня по больницам и по рентгенам таскать. Вот тогда я её поближе и разглядел, а лучше бы и не глядел я на неё вовсе. Старая уже, а намазан­ная, накрашенная. Юбка короткая — «фирма». В больнице все на неё пальцем показывали.

Я чуть со стыда не сгорел. Говорю ей:

  • Ты хоть в больницу юбку бы подлинней одела!

Она как понесла на меня:

— Ты кто такой, чтоб меня учить? Ты с бабкой на чьи деньги живёшь?

Потом, конечно, расплакалась:

Прости меня, — говорит, — так получилось, что я по этой дороге пошла. Ты уже взрослый, так что принимай всё, как есть. Если бы я сейчас взятку не дала, так тебя бы в этот санаторий не приняли бы. Это же всесоюзный сана­торий. Может, тебя тут на ноги поставят. Тут и операции делают, и выхаживают потом. И школа есть, учиться будешь.

Я к тебе не буду в санаторий приходить, смущать тебя, а ты про меня никому не рассказывай. Когда-никогда бабка придёт, принесёт чего-нибудь вкусненького. Ладно, лад­но, не реви. Я ещё в товарном виде, поработаю, и денег подкоплю.

  • Мам, не надо...

  • Я завяжу, но попозже. У меня своя жизнь, у тебя своя. Смотри, учись, может, выучишься на кого-нибудь. На капитана, например. Я всю жизнь о капитане мечтала.

Может, ты капитаном станешь.

Как смешно. Я не сказал ей, что тоже мечтал о капита­не, чтоб он был моим папой. А я теперь капитаном не ста­ну. С такой болезнью, как у меня, не становятся капитана­ми. Не остаться бы хромым. Правда, геологом ещё можно.

Вот такая тайна у меня. На какие я тут деньги, на какие взятки? Может, приврала мать про взятки-то? Или нет?

А как спросят, где мама работает, то я говорю: «Проводником, на дальние рейсы всякие, Москва — Владивосток, например».

Спросили пару раз, да отстали. Кому какое дело до чужой мамы.
ГЛАВА 2

Кому какое дело до чужой мамы? Кому какое дело до чужой жизни?

Как вы уже поняли, дело происходило в советское время, в Крыму, в одном из прибрежных городков, в костно­туберкулёзном санатории имени выдающейся деятельницы революции.

Санаторий действительно был прекрасен. Дети по году и более находились там, лежали, если нельзя было вставать, учились, кто как мог.

Тут же были прекрасные операционные, и прекрасные хирурги. Сколько жизней было здесь спасено. Сколько су­деб было выправлено и выпрямлено, в прямом и в перенос­ном смысле этих слов.

Говорят, что Крым — теперь другая страна. Говорят, нет уже этих санаториев. Пошли санатории с молотка. Может, не все ещё пошли? Где же тогда лечатся больные?

У кого же поднялась рука на детский санаторий? Да ещё на такой санаторий?

Третий этаж был разделен на две половины, две боль­ших палаты. В одной — девчонки, в другой — мальчишки. Палаты были, как бы условно, поделены ещё пополам, на де­вятый и на десятый класс, поделены входной дверью и на­ходящейся напротив неё, дверью на веранду.

Палата могла вместить до двадцати функциональных кро­ватей, таких кроватей на больших колесиках, с регулируемым подъёмом изголовья.

И народ в палате тоже делился. На лежачих и ходячих. У ходячих — или болели руки, или это были «поставлен­ные» лежачие, то есть те, которых уже прооперировали, кто вылежал после операции положенный срок, обошёлся без осложнений и готовился к выписке. Таких было мало. Мно­гие были на костылях.

Лежачие — тоже делились. На спинальников, у которых болел позвоночник, потом — на тех, у которых были поражены таз и бедро, и тех «счастливчиков», у которых боле­ли колени, или голеностопные суставы. Первые и вторые могли только лежать. Третьи же могли на кровати сидеть, а когда все врачи уйдут, могли прыгать на одной ноге, бе­гать на костылях, а то и просто могли побегать — ну, это уж как они сами хотели, как они сами рисковали.

Правда, о том, что происходило, когда врачи уйдут, луч­ше я потом, особо расскажу.

Хоть санаторий и назывался костно-туберкулёзным, ле­жали там дети не только с костным туберкулёзом,, но и с другими костными болезнями. Болезни эти были не менее опасны, и так же требовали длительного лечения, длительного нахождения в лежачем положении.

В простонародье это называется — быть «прикованным к постели» Вот они-то, «прикованные», и лежали тут по го­ду и больше, в надежде встать на ноги и уйти. Уйти отсю­да однажды далеко-далеко, в большую, взрослую и здоро­вую жизнь.

Утро и время до обеда занимал обход врачей, процеду­ры и перевязки, а время после короткого тихого часа отво­дилось школе. Ходячие везли лежачих. Девчонок десятого класса везли в палату к мальчишкам, а мальчишек девято­го — в палату к девчонкам. В каждой палате, на боковой стене, висела обычная классная доска.

Программа в школе тоже была обычной. Поблажек почти не было. С тех, кто мог, учителя требовали, и дополни­тельные задания давали, стараясь не проявлять жалости и не делая скидок на болезнь. Классы только маленькие, да ученики лежат, а так — обычная школа. И всё. Образование получить, школу закончить можно. Можно даже по­пробовать поступить из этой школы прямо в институт, ес­ли только поправиться. Только бы поправиться.
ГЛАВА 3 МАША ИВАНИХИНА-1

...Образование получить, школу закончить можно. Мож­но даже попробовать поступить из этой школы прямо в институт, если только поправиться. Только бы поправиться.

Кому я буду нужна, в деревне, с больными-то ногами. В семье нашей — ещё четверо, все младше меня. Как они там? Теперь, наверно, вместо меня Настя заправляет. А то ведь — весь дом был на мне. Мать — на ферме с утра до вечера, отец — то в мастерской, то пьяный, то опять в ма­стерской. Хорошо, хоть нас не обижал. А весь дом — на мне. И готовить, и стирать, и скотина, и огород.

Больше всего на свете я учиться люблю. Учиться у ме­ня всегда хорошо получалось, все даже удивлялись: «И как это ты, Машка, эту математику решаешь?» А у меня вре­мени не было — даже уроки готовить. Все заснут, а я но­чью тетрадки разложу, и так мне хорошо становится! Так здорово цифры идут одна к другой! А алгебра! Когда буквы в учебнике вместо цифр начались, так как будто песня внутри запелась... Кому расскажешь, засмеют! Какая там ма­тематика, иди вон в огород, сорняков подёргай.

Так в огороде ногу и поранила. Кеды уже старые были, копать неудобно. Кед соскочил, и лопата по ноге прошла. Всё загноилось, опухло. Сначала мать дома лечила, мёд при­кладывала. Потом к фельдшерице пошли, примочки дела­ли. А потом так плохо стало, что чуть не умерла.

Фельдшерица на машине повезла меня в район, там уж всё и разрезали, чтоб меня спасти, и ногу мою спасти. А чуть оклемалась, перевезли сюда на поезде, прямо из Кур­ска, как сельскую, да как из многодетной семьи.

А тайна есть у меня. Я рада, что здесь оказалась. Я здесь могу математику делать, сколько захочу. Возьму учебник, так аж плачу от счастья.

А стыдно, что дом оставила, что трудно там моим без ме­ня, без старшей. Я тут радуюсь, а они там, бедные, на ого­роде вкалывают. Как же так? Что же это, со мной, а?

Мне ещё до операции месяца три, потом после операции месяцев пять. Как раз девятый закончу и половину десято­го. А может, и весь десятый закончу тут. И вот тогда — в институт пойду, если мать позволит. В педагогический пойду, на физмат.

Кому я в деревне нужна, хромая. А вот учительницей — можно. Мама, мама, прости меня, прости. Не было бы сча­стья, да несчастье помогло. Разобьюсь теперь, а в институт попаду. Нету теперь мне пути другого. Позарастали все мои другие стёжки-дорожки.
ГЛАВА 4

... «Па-а-зарастали стёжки-дорожки, где проходили... Эх... милого ножки...» Песня сопровождается характерным железным громом. Ещё минута, и в дверях обрисовывает­ся фигура нянечки Любы, обвешанная десятком тёмно-зе­лёных суден — горшков для лежачих. Наступил «час икс», или «обслуживание».

  • Кто обслуживаться будет? — гремит Люба — пр-р-р-а-шу слабонервных удалиться!

  • Люба, Люба, потише! — девчонки берут судна и бы­стренько прячут их под одеяла.

  • Сейчас всё женихам расскажу!

Её круглое лицо, повязанное по самые брови косынкой, её круглая фигура с отсутствием всяких намёков на талию, белёсые, почти незаметные брови и улыбка с отсутствием одного из передних зубов — что может быть прекраснее? Где ты теперь, Люба, наш белый ангел?

Через минуту её голос гремит уже с половины «жени­хов», вызывая почти такую же реакцию у мальчишек, как и у девчонок. «Обслуживание» происходит сразу после ти­хого часа, перед школой.

Любу все любят, несмотря на её пошлые прибауточки, и полное отсутствие брезгливости. В Любе нет пренебре­жения к нам, прикованным к постелям. Для неё всё проис­ходящее — просто течение жизни, как и для нас.

Какая вонь, однако!

Как только проветрилось немного, в палату зашла мед­сестра дежурная, Лидия Георгиевна, или просто Лида. Ли­де лет около пятидесяти, она полновата, слегка отдутлова-та, но лицо её приятное, добродушное. Покрикивает она, чаще всего, для порядка:

  • Люба, кровать из подсобки закати! — и ко всем: — «Завтра новенькая у вас, в девятый! Ходячая! Куда по­ставим?»

Давайте к нам! — отозвалась красавица Асия. — Вот сюда, к нам с Машкой. Вот наши кровати подвинем, и сю­да вкатим! Давай, Люба! На нашей половине ходячих нет!

Аська откинула назад иссине чёрное крыло своих длин­ных, гладких волос, наклонилась к Маше и сказала ше­потом:

  • С того края — Нинка бегает, а у нас — мне прихо­дится. Залесскую в расчет не берём.

  • Да, Лидия Георгиевна, давайте её к нам, — сказала Маша.

Маша сидела в платке, повязанном на лоб. Когда при­везли её в больницу, в Курск, у неё нашли вшей. А так как была она тяжёлой, то не пожалели её, обрабатывать воло­сы не стали, и остригли наголо. А тоже хорошая коса бы­ла, на хуже, чем у Аськи, только белая. Сейчас уже воло­сы прилично отросли, но Маша всё равно редко снимала платок. Не то, чтобы стеснялась — всё равно все всё зна­ли. Привыкла в своём платке, что ли.

— Давайте к нам! — повторила Маша.

Это и решило дело. Машу уважали не только в девятом, но и в десятом. Не только в десятом — Машу уважали и со­трудники.
ГЛАВА 5 АСИЯ ГУБАЙДУЛЛИНА-1

...Да, конечно... Машу уважают... Вот, только сказала — к нам, так медсестра сразу и согласилась. А я — кричу-кри­чу, а все — ноль эмоций.

Зато я красивее всех. Рост — уже почти метр семьде­сят, талия — шестьдесят пять сантиметров.

Я красивая, красивая, красивая. Вот и девчонки все го­ворят: «Какая ты, Аська, красивая!» И Машка тоже говорит. Да я и сама в зеркало вижу — не слепая. И я ещё бу­ду счастливой, буду, буду — назло всем. Назло кому? А кому?

Семья у нас богатая, и в семье все красивые. По сговору — уже жених у меня был, из другой такой же семьи, тоже богатой, и тоже красивой. Я его фотографию видела, та­кой симпатичный парень. Ренат.

А тут — на гимнастике упала и ногу ушибла, правую. И всё болит и болит нога, всё не проходит. Родители встре­вожились, стали по врачам таскать. Потом долго лечились у бабки, у знахарки. Читала бабка заклинания, да ничего не помогло.

Попала в больницу, когда нога была, как колода, и диа­гноз уже был — «заражение крови». Спасали меня врачи и ногу распахали — от колена до щиколотки, да с двух сто­рон. «Лампасные» разрезы, как при гангрене, так врач ска­зал. Жизнь спасли, а нога — страшная, колено не сгибает­ся, свищи открылись.

В семье жениха, как узнали, что со мной, так от свадьбы отказались. Отец мой, от всего этого, чёрный как ночь ходил, на меня не смотрел. Как отрезало его от меня — ещё бы, не оправдала надежд, семью подвела.

Пустил он клич среди друзей, чтоб разузнали, где такие болезни лечат. Деньги кому-то платил, путёвку доставал, и сам меня привёз сюда.

— Лечись, — говорит, — но часто приезжать не будем. Мне ещё брата твоего надо на ноги ставить. Вылечишься — посмотрим, что делать с тобой.

В смысле — что же мне делать с тобой, никчёмной та­кой, такой увечной, такой хромой.

Когда отец уехал, я плакала недели две. Потом успоко­илась немного, а потом у меня появилась тайна. Вот такая появилась у меня тайна — я не вернусь домой.

Я не вернусь туда, где я — уже никто. Никогда я для них уже прежней Асенькой не буду. Да я и для себя уже прежней не буду никогда. У меня теперь здесь семья — роднее, чем там.

Маму только жаль немного, но я не хочу быть такой, как мама. Я не хочу всю жизнь плакать и молчать, и за того же­ниха выходить замуж, которого они мне будут теперь искать, может, ещё и деньги приплачивать, чтоб он на хромо­ногой женился. Я сама себе жениха найду. Я брюки наде­ну, и почти не видно ничего.

Нет, мне надо к зеркалу, потому что я боюсь. Я боюсь — вдруг я встану, а у меня нет красоты. Я боюсь, боюсь, бо­юсь — и это моя вторая, ещё более страшная тайна.

Я измучилась внутри, потому что рассказать об этом ни­кому не могу. Я боюсь потерять то, что у меня ещё есть...
ГЛАВА б

Боюсь потерять то, что у меня еще есть... Скорее, скорее к зеркалу!

Аська вытащила ногу из лонгетки, встала с кровати и подпрыгала к старому шкафу, у которого было, на внутренней стороне двери, большое, мутноватое зеркало.

Зеркало отразило правильный, прямой нос, пухлые губы и большие карие глаза с контуром из длинных ресниц. Красота была на месте.

  • Да красивая, красивая! — сказала Маша. — Кончай прыгать, врачи ещё не ушли.

  • Красивая, как корова сивая, — пропищала Нинка Акишина. — Сколько можно перед зеркалом полы протирать! На второй этаж провалишься.

Аська молча плюхнулась опять в кровать.

— Я — красивая, — подумала она, — моя красота со мной. Мне немножко надо уверенности в себе. Вон Машка, сидит, как ни в чём не бывало, спокойная всегда, уверенная. Вот кому Бог даёт. А я? А я всё боюсь, боюсь...

Машка же, глядя на красавицу Аську, думала:

— До чего же хороша эта Аська! Все ребята на неё заглядываются. И хромоты не видно почти. И умница такая, как учится легко! И родители у неё богатые... Такая уж точно — и мужа хорошего найдёт, и институт закончит. Я не завидую, нет, просто кому даёт Бог красоту, а кому нет. Кому даёт удачу, а кому нет. Кто из города, кто из деревни. А кто — вообще дурак-дураком.

Закончив это философское размышление, Маша стала складывать учебники.

Две почти одинаковых мысли — Аськина и Машкина — встретились и повисели немного посреди палаты. Потом они задержались у двери на веранду и, прихватив с собой па­рочку других, отправились в своё вечное странствие — ту­да, куда невидимо и неслышимо собираются все наши мысли.

Туда, где живут они своей, невидимой и неслышимой нам жизнью. Туда, откуда Бог раздаёт всё, кому что нужно на сегодня, а так же готовит нам всё, что будет нужно в буду­щем.

А наша жизнь продолжалась, всё шло дальше — своим заведённым порядком.

— Кто мальчишек повезёт сегодня? Что, у нас ходячих нет? — Это Нинка Акишина подаёт глас — безличный глас вопиющего в пустыне.

Тишина. Тогда вступает «тяжёлая артиллерия» — Маша:

— Наташка, ты на весь девятый одна ходячая. И Стёпа ещё на ногах. Тебе, Наташка, пока не скажешь, так ты не встанешь. Вставай, вон уже десятый возит. Вон уже Стёпка пришёл.— Маша говорит, не повышая голоса, но не услышать её нельзя.

Наташка Залесская — ходячая. Наташка довольно высока ростом, правда, пониже Аськи.

Светло русые волосы собраны в хвост. Подбородок, который называют «волевым», с небольшой ямочкой посреди­не. Большие, чистые серые глаза.

Лицо её не простое, оно примечательное, как бы «поро­дистое». Только вот губы поджаты, кривятся, уголки их как-то неуловимо опускаются, и впечатление от лица остаётся размытым, нечётким.

Наташка встаёт неохотно, говорит неохотно, возит нео­хотно. Даже, можно сказать, делает это всё как бы свысока, если можно делать что-либо свысока в столь тесном сплетении людей. По меньшей мере, она делает всё неохотно, как-то брезгливо, и это чувствуют окружающие.

Особенно это чувствуется во время умывания, когда ходячие ходят с тазом и чайником, от одного лежачего к дру­гому. Надо ходячему набраться терпения, пока все зубы почистят, да поплюют тебе в таз. А все видят, что Наташка брезгует, и нарочно её доводят. Особенно Колька Миронюк — тот её, бедную, доводит больше всех. Нарочно зубы по пятнадцать минут чистит и плюётся вовсю.

Да вот и сегодня, то же самое опять было: Наташка при­ходит после умывания и давай рыдать:

  • Як этому дураку... Я к этому животному больше не пойду! Я его в следующий раз из чайника оболью! — На­ташка пристукнула кулаком по подушке. — Пусть потом перестилается два часа!

  • Наташка, перестань! Чего ты так рыдаешь по такому пустяку! — Аська пытается успокоить её, но тут вступает Нинка Акишина и, как всегда, усугубляет ситуацию:

  • Ах, не трогайте мамзель, это она от несчастной люб­ви! Она в Миронюка влюбилась, а он на неё внимания не обращает! Только плюётся!

Рыдания Наташки превратились в рычание, она вскочи­ла — и, если бы не медсестра, то она бы вцепилась Нинке в волосы.

— Девочки, заканчиваем умывание, скоро обход! Ну-ка, кроватки подтянули!

Да, не очень-то Наташка любит все «ходячие» дела. В конце концов она поднимается, когда десятиклассники пе­ревезли уже почти всех своих, и сами начали возить девятый.

Странное место у Наташки болит — ключица. Никакую косточку болезнь не щадит.
ГЛАВА 7 НАТАША ЗАЛЕССКАЯ-1

...Никакую косточку болезнь не щадит, никакую. Ника­кую косточку, никакую девочку.

Откуда эта болезнь ко мне привязалась? Хорошо ещё, что очажок маленький. Мама сказала, что в конце лета за­берёт меня отсюда. Сказала — поедешь на конец девятого класса, а потом летом отдохнёшь, в Крыму побудешь, и за­берём тебя домой, дома долечим. Десятый будешь дома, в своей спецшколе, заканчивать.

А в Крыму — море, солнце, грязи. Уж профессорской дочке — будет в этом санатории всё, что надо, всё по пол­ной программе. Путёвка именная, через учёный совет.

Это папа достал, он профессор, в Ленинградском университете преподаёт. А мама — в мединституте, на кафедре химии. И дедушка у нас профессором был, дома книжек его — целая полка.

Знали бы родители, какая у меня тут «полная програм­ма»! Приходится тут этих Миронюков умывать, кровати эти придурошные, тяжеленные кровати возить.

И эти... все девчонки эти... и мальчишки... как бы это сказать... быдло... Да, быдло! Видели бы они нашу кварти­ру в Ленинграде, нашу библиотеку, рояль!

Я маме написала, а она — потерпи, мол, доченька, это самое лучшее место в Союзе, где такие болезни лечат.

Пишет мне — изучай жизнь! Хорошо ей издали писать, чтоб я жизнь изучала.

А пожила бы с этими многодетными, да с деревенскими. Да с этими лежачими! И не любят меня здесь, не любят. А я их презираю! Я их всех презираю!

Они тут в мальчишек своих влюбляются, а я ни на кого смотреть не могу.

Разве что Славик... Славик красивый и, по-моему, не хро­мой. У него нога от танцев заболела, он бальными танцами занимался. Но я всё равно здесь влюбляться ни в кого не буду! Я никого здесь не люблю!

Скорее бы школа кончилась, скорее бы лето. Как бы этот месяц май вытерпеть!




ГЛАВА 8

— Скорее бы школа кончилась! Как бы этот месяц май вытерпеть!

У Нинки Акишиной были свои, достаточно натянутые от­ношения со школой. Конечно, на второй год здесь не остав­ляют, но, честно говоря, Нинкино образование давно застряло, застряло где-то в непроходимых дебрях многотрудной Нинкиной жизни. И застряло на уровне класса пятого-шестого.

Врождённое чувство гордости не позволяло Нинке признаться в этом никому, даже себе. Поэтому на уроках она пристраивалась всегда поближе к Маше и списывала у неё всё, что могла, и так ловко, как могла. Но Нинка не была дурочкой, поэтому учила устные предметы, делала русский, однако подглядывая — то к Маше, то к Аське. У Наташки списать было невозможно — или не давала, или давала, но «с лицом».

И была эта учёба — в тягость свободолюбивой Нинкиной натуре, и неизвестно, кто больше ждал конца месяца мая — Наташка Залесская, или Нинка Акишина.

Хорошо учились из девчонок трое: Маша — отличница, у Наташки — только по математике четвёрки, у Аськи — то все пятёрки, то четвёрки с трояками.

Дальше были троечники, начиная с Нинки. Рядом с Нин­кой стояла кровать Мариэты Оганесян — маленькой вос­точной красавицы, только совсем не такой красавицы, как Аська.

Если бы можно было сравнить Аську и Мариэту с цветами, то Аська была похожа на слегка растрёпанную, пре­красную розу. Мариэта же — похожа была на грустную и нежную белую лилию, несмотря на своё смуглое от при­роды лицо.

Русский давался ей с трудом, но она была старательна, и не просила ни у кого списывать без крайней нужды. Бы­ла она «сидячей» — болело у неё колено. И так грациозно она сидела! Так чудесно поворачивалась, так интересно бы ло каждое её движение. Сразу вспоминались сказки Шехе-резады, волшебная лампа Алладина...

У Мариэты было прозвище — не прозвище даже, а как бы ласковое название — Мариэта-Статуэта, а бывало — Мариэтка-Статуэтка. Сходство с фарфоровой статуэткой, несомненно, было.

Троечницей была и Наденька Лукинина. У Наденька болела спина, у неё были поражены грудные позвонки. Лежа­ла она уже два года, и неизвестно, сколько ей было ещё ле­жать. По крайней мере, доктор всегда от прямого ответа на вопрос: «сколько?» — на всех обходах уходил. Наш доктор, Ярославцев, Евгений Петрович. То отшутится, то строгим прикинется, мол — не трогайте меня, я важными делами занят.

Родители к Наденьке приезжали два раза в год. Остав­ляли немного денег, покупали сладости. Всегда ходили к главному врачу, разговаривали. Потом к Наденьке при­дут, поцелуют, и уедут. «Полежи, доченька, доктор сказал, немного ещё осталось, и поставят тебя на ноги!» И опять Наденька лежит — не перележит.

Хорошенькая была Наденька! Личико, как у куколки! Во­круг лба — весёлые кудряшки (правда, не без помощи бигудей). Только вот мала была Наденька ростом, и был у неё, был всё-таки, горб ■— в грудном отделе спины. Небольшой горб, который она тщательно всегда прятала. Поэтому ста­рательно лежала Наденька, не позволяя себе даже на бок лишний раз повернуться — знала, что чем больше на спи­ну нагрузка, тем больше горб.

Училась же, как могла, чтоб не очень уставать. Могла бы лучше, конечно, но как спина устанет у неё, так она сразу все книги кладёт, ляжет ровно, и лежит — спину расслабляет, как её наша массажистка, Вера Николаевна, учила.

Кровать Светки Пылинкиной ставили всегда в сторонке, не в первых рядах. Симпатичное, но какое-то слегка ассиметричное личико Светки, с постоянной улыбочкой, с роб­ким и тихим выражением, глядело на мир урока два-три, потом Светка могла заснуть и до конца уроков проспать. На последнем уроке проснётся, и снова с улыбочкой, как ни в чём ни бывало. Ни учителя, ни мы — никто её не трогал.

Сколько лежала Светка, никто не знал. Она тоже не знала. Наверно, лет с пяти, когда нашли её, полумертвую, од­ну в заброшенной квартире. Мать её, горькая и беспробуд­ная пьяница, ушла в неизвестном направлении, и не объ­являлась больше никогда. Сколько пробыла тогда Светка одна в квартире, никто не знает. Может, и месяц.

Было у Светки заражение крови, после чего остались очаги в костях — ив бедре, и в колене, и на стопе, и в пле­чах. Был даже маленький очажок в скуле, который, прав­да, быстро зажил, оставив в её лице небольшую асси-метрию.

Сколько было у неё операций, Светка тоже не помнила. А вот раны, постоянные свищевые раны оставались везде. И правое бедро уже было фиксировано. А всё равно текло. Так Светка и не набралась сил, чтоб выздороветь.

Уроки Светка делала, делала старательно. Могла упраж­нение по русскому переписать, могла какой-нибудь параграф по истории выучить. А чаще — просто напишет в тетрадочке своей: «Упражнение №...», или «Задача №...», а по­том, через промежуток небольшой, напишет слово: «Ответ». И всё.

Светку все любили, учителя спокойно трояки ставили, медсестры и нянечки — подкармливали, всякие лакомства приносили.

При всех этих грустных обстоятельствах, Светка не бы­ла умственно отсталой. Наоборот, она была как-то по-особому разумной, при этом — спокойной и всегда добродуш­но настроенной. За это и любили её, а не просто жалели

Ну а про мальчишек из девятого — попозже расскажу. Всё, тихо! Люба уже в звонок позвонила — уроки начались.
ГЛАВА 9 СВЕТА ПЫЛИНКИНА

Уроки начались. Математика. Можно даже не начинать слушать.

Я давно уже знаю все трещинки на этом потолке. Сколь­ко уже смотрю на него... Не помню, сколько...

Как хорошо, что я здесь! И сестры, и нянечки хорошие. И девчонки такие хорошие, добрые.

В прошлой больнице нянечки какие-то злые были — и постель не перестилали, и судно не давали. А я идти-то не могла, один раз — так и упала, и поползла к туалету. Хорошо, что врач заметил, заставил их меня поднять. Да я про это уже почти не вспоминаю.

Что-то происходит со мной в последнее время — как буд­то всё растворяется вокруг, расплывается, и я как будто ухо­жу куда-то. Вот, опять начинается! Это сон? Как будто сон — но не сон, а явь.

Открывается такое огромное зелёное поле — такое ши­рокое, чистое. Над полем — высокое синее небо — свет­лое, сияющее. Я вижу, как будто вдалеке появляется мама. Лица её я не вижу, но я знаю, что это — она.

И я так хочу ступить на это поле, и хочу пройти по не­му... Я хочу коснуться маминой руки...

И так мне хорошо, так светло. И я не хочу возвращать­ся назад...

...Эх, вернулась! Звонок опять, что ли? Как-то стала за­текать нога, прямо от бедра! Больно, ноет. Совсем не могу пошевелить пальцами... Сейчас... А, получилось! Если на­прячься, то получается. Плохо, правда. Раньше лучше по­лучалось. Сказать завтра Ярославцеву, что ли? Да нет, не стоит. Что Ярославцев сделает? Пусть уж всё идёт, как идёт.

Эх, девчонки мои милые, как вы далеко то меня! Я иногда на вас смотрю, как будто с краешка моего поля — вот, сейчас опять так смотрю, как будто с краешка поля — ку­да вы плывёте, куда?

Как будто сверху смотрю — а вы всё уходите, уходите вдаль...

...Звонок! Уже историчка в классе. А я ведь читала ис­торию. Послушаю сейчас. Чего там спрашивают? Ну, Ми-ронюк даёт, как всегда!

— А чого? Лэнин у шалаш пишов! Що, нэ пишов? А куды ж вин пишов?
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   31

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Отзывы на эту книгу и с предложениями iconПрежде, чем читать эту книгу реши для себя, зачем ты это делаешь....
Если ты поддерживаешь автора и его идеи, то тебе необходимо знать следующее. Даже если ты просто нормальный человек, лишним не будет....

Отзывы на эту книгу и с предложениями iconЖ. Вибер Живопись и ее средства
И если мои работы имеют неплохую сохранность, то этим я обязан ученому-художнику, написавшему, по моему мнению, самую лучшую книгу,...

Отзывы на эту книгу и с предложениями iconРуководство по изучению рыб (преимущественно пресноводных) Четвертое...
Учитывая массовые запросы на эту книгу, И. Ф. Правдин готовил к печати четвертое, значительно переработанное и дополненное издание....

Отзывы на эту книгу и с предложениями iconО чем эта книга?
Немногие верили в эту книгу. Но я решил ее написать. И даже объясню, почему. Но начать объяснения нужно, видимо, с неверующих

Отзывы на эту книгу и с предложениями iconВладимир Всеволодович Ульянов Быть услышанным и понятым. Техника и культура речи
Автор не может не благодарить каждого, кто раскрыл эту книгу. Спасибо, друзья, за интерес к предмету!

Отзывы на эту книгу и с предложениями iconБоб Файфер Издержки вниз, продажи вверх 78 проверенных способов увеличить вашу прибыль
Эту книгу должен прочесть каждый, кто заинтересован в получении прибыли от своего бизнеса

Отзывы на эту книгу и с предложениями iconХван Уроки Норбекова Дорога в молодость и здоровье
Я очень рад, что вы открыли эту книгу — у вас есть счастливая возможность познакомиться с эффективнейшей оздоровительной методикой...

Отзывы на эту книгу и с предложениями iconМой первый редактор, Джэнис Галлахер, задала вопросы и сделала замечания,...
Тому, у Кого нет имени и много имен одновременно, и Кто является для нас Истоком

Отзывы на эту книгу и с предложениями iconАллан Чумак Тем, кто верит в чудо
И тогда пришло решение: я напишу книгу. Книгу, в которой буду весь я — мой дар, мои мысли, моя жизнь. Мой Учитель, который вел меня...

Отзывы на эту книгу и с предложениями iconВалентине Яковлевне Коток посвящает автор эту книгу
Самуил Ганеман (1755-1843), высказывался о прививках против натуральной оспы в высшей степени одобрительно, видя в их заявлявшейся...


Учебный материал


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
5-bal.ru